Макар доверительно посмотрел Марье в глаза. — Коли веришь в любовь нашу, приходи как стемнеет к опушке, прямо к прогалине, буреломом помятой. Вещей не бери, на месте новыми разживёмся. Отцу скажи, что с девчатами купалу праздновать идёшь, чтобы не беспокоился.
Часть четвёртая. Затонувший венец
Весь день Марья ходила сама не своя. Дела у неё не спорились, за что ни возьмётся — всё не слава Богу.
Отец вернулся из города, полную телегу красивого узорочья да брашна привёз. Ничего не радовало Марью: ни тонкое кружево, ни дорогие ткани, ни пряники печатные.
В иные дни она бы козочкой весёлой вокруг батюшки скакала, тотчас новые платья шить уселась. Только вот повод сейчас не для радости, потому и иголка не слушается, колет белые пальцы, а стежок не кладёт. Обряжать хозяйку для постылого видно тоже не хочет.
Василий Федотович всё это видел, но от слова своего не отступился.
Ничего, — думает, — поживёт да полюбится. Потом ещё сама спасибо говорить будет.
Нанял он в помощь пару девок, велел подсобить платье справить, приданое вышить да начистить и в сундук собрать. А сам гостей созывать пошёл.
Была среди помощниц и Агафья — лучшая подруга Марьи. Увидела девушка, что Марья сидит бледная как покойница, подошла к ней и спрашивает ласково:
— Может, поделиться со мной чем хочешь? Я твою печаль-беду завсегда выслушать готова.
Задрожали губы у Марьи, и залилась она горючими слезами.
— Я сегодня, Агафьюшка, последний раз с вами гулять буду. Как костры запалят, так я уйду и не ищи меня боле. Мы с Макаром в город подадимся, обвенчаемся, а там уж как Господь распорядится.
Агафья охнула, закрыв ладонью рот, и бухнулась на колени перед Марьей.
— Да ты что, матушка! Куда же это вы без благословения да без денег?
— А ты сама попробуй за того пойти, кто тебя нянчил! — глаза Марьи грозно сверкнули. — То-то, что не сладко.
Губы Агафьи тоже задрожали, пальцы нервно смяли платье подруги. Марья опустилась к самому её лицу:
— Слово мне дай нерушимое, что до срока ничего отцу не скажешь. А как третий день настанет, ты приди к нему и скажи, чтобы не волновался. Я его всегда любить буду и каждое воскресенье в церкви за здоровье свечку ставить.
Агафья разрыдалась так, будто подругу уже навсегда проводила.
А Марья поднялась и отправилась в девичью светёлку. Собрала в крошечный узелок всё, что у неё было дорогого: ленту шёлковую, колечко, серьги, иконку именную — и к отцу отправилась. Подарок Степана даже ради продажи брать не стала. Ей от него ничего не надобно.
Василий Федотович в амбаре ворочал мешки с мукой, прикидывая, сколько принесть в избу, чтобы накормить пирогами целую толпу гостей. На свадьбе его дочери собиралось погулять не меньше половины деревни, да ещё волостной старшина с женой обещал пожаловать.
При виде хмурой дочери настроение у мужчины тоже испортилось. Всякий раз демонстрируя своё явное недовольство и нежелание данного союза, Марья заставляла отца чувствовать себя тираном и чудовищем, отдавшим собственное дитя на съедение змею.
И как не понимает, глупая? Я же ей блага хочу! Степан мужик хороший, не обидит. Будет в золоте купать да на руках носить. Но молодость слепа и упряма, а посему надо ей путь указать — пусть в начале и силой.
Василий Федотович развернулся к дочери и для солидности упёр руки в бока всем своим видом демонстрируя непоколебимость в вопросах предстоящей свадьбы.
— Ну? Чего явилась? Сундук собрала уже? — грозно прорычал он сходу перейдя в наступление.
Марья притворно вздохнула якобы смиряясь с текущим положением дел.
— Собрала, батюшка. Ты не думай, я не за скандалом. Просить отменить венчание не стану.
— А чего тогда ищешь? Задумала что? Смотри: в этом же амбаре и запру!
Марья робко улыбнулась:
— Нет в том нужды. Отпусти меня лучше, батюшка, напоследок с девчатами погулять. Холостую жизнь проводить. Купалу уважить.
Василий Федотович нахмурился, почесал кустистую бровь и махнул рукой:
— А иди! Не стану я тебе вольные деньки ломать. Только помни: с первыми петухами ты туточки, жениха встречать готовишься! — крепкий палец повелительно указал на траву возле его сапог.
Девушка послушно кивнула. Тело её всё ещё стояло перед отцом, а разум перенесся в вечернюю синь, туда, где пылают костры, да носится вокруг шальная молодёжь.
Им уготована другая судьба. Никто не заставит их стоять в церкви рядом с постылым супругом или супружницей. И завтра, и через неделю они будут так же резво плясать, счастливо встречать рассветы.