– Но ты же не знал, – возразила я.
– Все равно. – Элиас покачал головой. – Это не отговорка. А правда в том… словом, я бы просто не вынес, если бы ты стала хлопотать вокруг меня. На следующий день ты бы все равно ушла и… – Он не договорил. Но слова, которые он не произнес, повисли в воздухе.
– Элиас, – проговорила я, – может быть, я пока не могу разложить все по полочкам – но поверь, я понимаю тебя лучше, чем тебе кажется.
Он посмотрел на меня. Воцарилось молчание. На этот раз он первым отвел глаза.
– Где ты оставил письмо? – спросила я.
– Под дверью, – он опустил голову. – На коврике.
Ага. Хотя мне по-прежнему не верилось, что кому-то понадобилось его оттуда похищать, но место, конечно, не самое надежное.
– Теперь я и сам понимаю, что это было глупо, – удрученно проговорил он. – Но было пять часов утра, я совсем не спал, потому что ночь напролет сочинял письмо. Сначала я собирался отдать его тебе лично в руки, но когда оказался перед дверью… – Элиас закрыл глаза. – Не смог заставить себя постучать. Поэтому оставил письмо у порога. Я ведь знаю, что ты каждое утро ходишь в общую гостиную за кофе. Вот тогда, решил я, ты и обнаружишь письмо – то есть самое позднее через два часа. Я и в страшном сне не мог себе представить, что вы с письмом так и не встретились – почему-то мне это даже в голову не приходило.
Два часа – действительно не такой уж большой промежуток времени, особенно рано утром, когда редкий студент бодрствует. Мне вспомнился рассказ Евы об уборщице. Быть может, письмо действительно взяла она, но не из любопытства, а потому, что приняла его за мусор?
Впрочем, какая разница, кто и почему, факт в том, что письмо исчезло. И хотя обстоятельства его пропажи так и остались загадкой, сейчас это не так уж важно. Меня мучил другой вопрос, который отодвинул все прочее на второй план.
– Кстати, это не единственное письмо, которое я тебе написал. Но остальные и до двери твоей не добрались.
Даже так? Он сочинял и другие письма?
Однако их содержание по-прежнему было покрыто мраком, который со вчерашнего дня зловеще клубился вокруг меня. В этом мраке не удавалось ни разглядеть очертаний, ни нащупать зацепок. Блуждать вслепую по непроглядно-черному лабиринту собственных догадок становилось с каждой секундой все невыносимее. Напряжение достигло апогея, и настойчивое желание выбраться на свет пересилило страх.
– Что… – пробормотала я и запнулась. – Что было в письме, Элиас?
Он долго смотрел на меня, а потом снова перевел взгляд на свои колени.
– Много чего, – ответил он. – Но, наверное, даже близко не было того, что я на самом деле хотел тебе сказать.
Мой голос упал до шепота:
– Зачем ты притворялся Лукой, Элиас? Зачем ты затеял эту переписку? Зачем?
Он запрокинул голову и сделал глубокий вдох.
– Чтобы ты хоть приблизительно меня поняла – если это вообще возможно, – придется начать издалека.
Его глаза затуманились. Слабая надежда, что когда-нибудь я сумею понять и простить то, что он сделал, таяла как дым. Но все-таки я кивнула.
– Начинай с того, с чего сочтешь нужным, – сказала я и пристроила щеку на согнутые колени.
– Это не так-то просто, – он беспомощно улыбнулся.
Я попыталась улыбнуться в ответ, чтобы подбодрить его, но у меня не очень-то получилось. Я понятия не имела, что мне предстоит услышать.
– Прежде чем начать, я забегу вперед и сразу скажу тебе одну вещь, Эмили. Я не хочу снова тебе лгать и расскажу правду безо всяких прикрас. Если я скажу нечто, что тебя заденет или тебе не понравится, не убегай, а постарайся выслушать меня до конца. Если я вообще могу это от тебя требовать.
– Я не убегу, – пообещала я, хотя, честно говоря, именно это мне и хотелось сделать.
– Хорошо. – Он запнулся и, уставившись в одну точку, продолжил хриплым голосом: – Я уже рассказал тебе, как нелегко мне пришлось тогда, почти восемь лет назад. – Голос его сорвался, он откашлялся. – Я решил отправиться в Лондон, потому что не мог больше находиться в Нойштадте. Каждый день встречаться с тобой и видеть тебя с этим типом… Это было выше моих сил.
Начать издалека – о да, Элиас знал, о чем говорил. Неужели ключ к разгадке – в нашем прошлом? Я вспомнила, каково приходилось мне в то же самое время, и вся обратилась в слух.
– Кевин и другие мальчишки не могли взять в толк, что же я в тебе нашел. Они смеялись надо мной, потому что я всегда начинал нервничать, стоило тебе появиться на горизонте. Но мне было все равно. Они ведь тебя не знали. Не знали, что ты особенная, не такая, как все. – Элиас подтянул рукава свитера. – По большей части их насмешки были подростковым дурачеством. Ничего личного они против тебя не имели. Просто глупые мальчишки – чего от них хотеть? Но для Кевина, – продолжал он, – ты всегда была бельмом на глазу. Почему, не знаю и по сей день. Но когда он отпускал замечания на твой счет, у него получалось куда грубее, куда обиднее, чем у других. Я бы даже сказал, что он тебя ненавидел. Я не раз пытался объяснить ему, что зря он о тебе так думает и что ему бы стоило познакомиться с тобой поближе. Но к этой идее он не проявил ни малейшего интереса. Я часто ссорился с ним из-за тебя, – Элиас вздохнул. – Кевин был моим лучшим другом и в то же время единственным человеком, который знал, как много ты на самом деле для меня значишь. Мне было неприятно его предвзятое отношение к тебе, но сколько бы я ни пытался что-либо изменить, у меня ничего не выходило.