Элиас потер нос и глубоко вздохнул.
– Я сознаю, что вся эта затея была огромной ошибкой. И мне нет прощения. Это было очень глупо и подло. Но пожалуйста, Эмили, поверь: мои мотивы изменились.
– Твои мотивы изменились? – растерянно переспросила я. – Так ты признаешь, что Лука понадобился тебе только для того, чтобы выведать обо мне побольше?
Он запрокинул голову.
– В некотором смысле да. Но оглядываясь назад, я понимаю – не только для этого, – ответил он. – Это не так просто сформулировать. А особенно сейчас, когда ты не даешь мне ни секунды на раздумья. Это очень сложно, и я охотно тебе все объясню – но не на бегу.
– Что ты намерен объяснять? – осведомилась я. – Ты уже все объяснил. Ты скотина и хотел меня надуть.
– Нет, Эмили, ты все упрощаешь. Я ведь уже сказал, что мои мотивы изменились.
– Ах, вот оно что, ну конечно, твои мотивы изменились – извини, забыла. – Я скептически хмыкнула. – Но если это действительно так, дорогой Элиас, тогда ты, вероятно, сможешь рассказать, почему не перестал мне писать, когда вышеупомянутые мотивы якобы изменились? Почему переписка продолжалась месяцами?
Я не сводила с него глаз. Внутри клубилась такая злость, что я готова была разорвать его на кусочки.
– Да не знаю, будь оно все проклято! – Он взлохматил волосы.
– Зато я знаю! – ответила я. – Тебе было интересно шпионить за мной! Ты не мог отказать себе в этом удовольствии! Да ты хоть приблизительно понимаешь, какое это для меня унижение?
– Эмили, милая, – пробормотал он, – не надо так, никто тебя не унизил…
– Ты мерзкий лжец!
– Я не лгал тебе. Ни в письмах, ни в жизни – по крайней мере в большинстве случаев.
Я открыла рот. Изнутри рвался истерический хохот – а как еще на это реагировать?..
– Эмили, – спокойно проговорил он, – ты мне нравишься, и это не ложь.
– С людьми, которые нравятся, так не поступают, – возразила я.
И по выражению его лица поняла, что даже ему на это нечего ответить. – Я знала, – тихо проговорила я и опустила голову. – Всегда знала. Связываться с тобой – большая ошибка.
– Пожалуйста, не говори так, Эмили. Никакая это не ошибка.
Я не ответила, упорно глядя вниз.
– Все кончено? – спросил он.
– Что кончено? Ничего и не было. Ну, поморочили друг другу голову… Пропусти меня к двери.
– Но если я не хочу?..
– А это твои проблемы. Такова жизнь. Никто не спрашивает нас, хотим мы чего-то или нет. Или ты всерьез полагаешь, что я хотела, чтобы ты водил меня за нос?
Его лицо окаменело, словно превратилось в маску.
– Я ненавижу тебя, Элиас Шварц.
Мне уже было все равно, придется дотрагиваться до него или нет. Больше ни секунды не могла я находиться в этом холле. Но, к моему удивлению, Элиас опустил руки и отошел от двери. Не глядя на него, я пронеслась мимо и в следующий миг выскочила на холодный ноябрьский воздух. Съежившись, я обхватила себя руками.
Я солгала. Ненависти к Элиасу я не испытывала. Единственный человек, которого я ненавидела, – это я сама.
Уже который час я бродила по Берлину. Ноги несли меня сами. Каждый раз, натыкаясь на автобусную остановку, я замедляла шаг. Но стоило подумать о доме, о кровати, на которой я недавно лежала с Элиасом и которая до сих пор хранила его запах, как я опускала голову и брела дальше.
В голове было глухо и пусто. Происшествия сегодняшнего дня были еще слишком свежи, чтобы их осознать, но уже слишком стары, чтобы их переживать.
Когда играешь с огнем, немудрено обжечься.
Любая мать предупреждает ребенка: не трогай плиту! Я сама для себя была такой матерью, а потом решила проигнорировать собственное предостережение и все-таки протянула руку. А теперь гадаю: как залечить ожоги?
Темнело. Я не знала, где нахожусь. Улицы казались и знакомыми, и в то же время чужими. Словно я здесь впервые, хотя бывала во всех этих местах по сто раз.
Стало холоднее. На мне были только джинсы и обычный свитерок. Не далее чем вчера ноябрьский вечер казался мне таким теплым… А теперь холод пробрал до костей, угнездился в них и, казалось, сеял внутри тьму и безнадежность.
Звякнул телефон. Я натянула рукава до самых пальцев, крепче обхватила себя руками и поплелась дальше.
Было уже поздно, когда я невесть как выбрела к общежитию. Лишь в нескольких окнах еще горел свет. Руки и ноги онемели от холода, пальцы я даже не чувствовала. Будь моя воля, я бы никогда сюда не вернулась. Но здесь мой дом. Нужно же где-то ночевать.
Я заставила себя подняться по лестнице и вынула из кармана ключ. Руки так закоченели, что я справилась с замком только с четвертой попытки. В комнате было темно и, как мне показалось, очень тепло. Но, как всюду и всегда, первое впечатление и тут оказалось обманчивым.