Аязгул наблюдал за Тансылу и замечал, что после всего, что произошло, она стала задумчивее, все чаще сидела одна, в стороне, воротя нос и от еды, и от людей. А сама она расцвела: хоть лицо ее побледнело, глаза сияли, и даже в полутьме юрты, когда Тансылу снимала верхнюю одежду, Аязгул заметил, насколько женственной стала ее фигура, как поднялась грудь, как округлились бедра.
Не в силах больше бороться с собой, он все чаще уезжал в долину, не появляясь в кишлаке по несколько дней. Тансылу беспокоилась, ведь холодные ветра и быстро наступающая ночь могли принести беду, но Аязгул не отвечал на ее вопросы, возвращаясь то с козлом, то с зайцем, и снова уходя после бессонной ночи, проведенной в юрте с женой. Тансылу украдкой плакала, а люди уже шептались меж собой, поглядывая на нее и отводя взгляды от Аязгула.
Странные сны снились Тансылу. Она пыталась поделиться с мужем, но он, казалось, не слушал ее, строгая новые стрелы, или натачивая нож.
— Я почти каждую ночь вижу Ульмаса. Он смеется надо мной. Но его смех утихает, когда появляется белое облако. Оно несется на меня и, остановившись прямо передо мной, вдруг превращается в девочку. Она молчит и смотрит на меня, улыбаясь. Это дух? — вопрошала Тансылу, а Аязгул безразлично подергивал плечами и снова уходил.
Встревоженная и снами, и частыми отлучками мужа, Тансылу попросила шамана поговорить с духами. Она не могла больше жить в неведении и хотела узнать свое будущее. Безделье в кишлаке тяготило ее, а воинственный нрав звал в поход. Но куда? Тансылу казалось, что ее жизнь остановилась, заснула крепким сном вместе с природой, и только надежда на весну еще придавала силы.
В кишлаке все шло своим чередом. Женщины катали войлок, готовили еду, шили одежду. Мужчины возились со скотом, чинили кольчуги, сбрую, украшая шлемы и рукояти своих мечей добытыми камнями и полосками золота. Дети играли, собираясь в самом просторном шатре, или учились стрелять из лука, держать в руке меч, пусть пока и не такой острый и тяжелый, как у воинов. А Тансылу завидовала им, вспоминая свое, так внезапно ушедшее детство.
В хорошую погоду Тансылу брала Черногривого и уезжала из кишлака, позволяя коню размять ноги, почувствовать ветер, хоть и холодный, но зовущий вперед. Но без Аязгула ей самой было скучно, да и с ней что-то происходило странное. То она так хотела есть, что аж в животе все шевелилось и руки тряслись, то от еды ее воротило, да так, что выворачивало все внутренности наружу. Только любимые кислые шарики из свернувшегося молока кобылиц Тансылу могла сосать всегда и всегда носила их горстями в маленьком кожаном мешочке у пояса.
— Госпожа, шаман прислал сказать, что готов и начнет ритуал, как только стемнеет, — мальчик, подросток, так напомнивший Тансылу Аязгула в детстве, разбудил ее от дремы, заглянув в юрту.
— Я приду, — твердо ответила Тансылу, и лохматая головка, кивнув, исчезла за закрывшимся пологом.
Тансылу почувствовала тошноту, достала курт, положила его в рот. От кислого вкуса стало легче. Она откинула теплое одеяло, нехотя встала, потянувшись. Горячие уголья в железном коробе еще мерцали, отдавая тепло и прогревая юрту. Тансылу прикрыла их крышкой, положила сверху кошму. Оделась и, открыв полог, почувствовала ядреную свежесть зимнего воздуха. В голове прояснилось, и дышать стало легче.
«Нет, больше я не могу сидеть тут. Приедет Аязгул, так и скажу — с ним буду на охоту ходить, и пусть попробует остановить меня!»
От таких мыслей настроение сразу поднялось. Тансылу осмотрела кишлак. Повсюду горели костры, светились лица в их отблесках, слышался смех, привычный говор у шатров. Бабушка Хадия махнула, подзывая, и Тансылу, как и раньше, пошла на ее зов, чувствуя, как тает лед в груди, как жизнь возвращается к ней, как любовь к своему племени согревает душу.
— Здравствуйте, бабушка, все ли у вас хорошо, ничего не надо? — Тансылу присела рядом, сложив ноги калачиком, подоткнула под себя одеяло.
— Здравствуй, дочка, — бабушка обняла ее, поцеловала, — как хорошо, что ты вышла, а то сидишь там одна, тоскуешь. К людям надо идти, когда на душе плохо, а не прятаться от них.
Тансылу еле сдержала слезы.
«Все они знают, все видят!»
— Ты так похорошела, Тансылу, — почти беззубый рот бабушки расплылся в улыбке, и, наклонившись к девушке, она шепнула: — Никак дитя ждешь, а от нас таишься. Не дело это, людям радость будет, вашего с Аязгулом малыша понянчить, да и его родителям радость особая, что ты все от них бегаешь, а?