— Ты хотел меня, но имел других женщин…
Аязгул не повелся на ее вызов и, вместо ожидаемых оправданий, он крепче обнял жену и сказал:
— Я мужчина, Тансылу. Ты сама видишь, что происходит даже при намеке…
— И ты заводил женщин далеко от нашего племени! Это чтобы я не знала?
Аязгул понял, что Тансылу знает что-то большее и, возможно, то, о чем не знает он сам. Он сел, накинул шкуру на плечи, потер лицо, пряча за этим жестом тревогу.
— Что ты хочешь сказать? Говори сейчас.
— Тебе так же хорошо было с той… с девчонкой, которая жила отшельницей со стариками? Как ее звали? Ты помнишь?
— Я помню. Ее звали Айгуль. Ее уже нет, Тансылу. И мы встречались недолго. Она умерла.
Тансылу ухмыльнулась.
— Я знаю.
— Что? Что ты знаешь? — Аязгул разволновался. Он испытывал к Айгуль нежные чувства. Он и сейчас вспоминает о ее смерти с болью. Ему было хорошо с ней, уютно и радостно. Айгуль была его отдушиной в той жестокой жизни. Если бы не Тансылу, он бы не раздумывая взял ее в жены. Забрал бы и ее стариков. Но не мог. Он не знал, что делать, боялся молвы, гнева Тансылу, боялся, что она убьет Айгуль. Убьет… Страшная догадка обожгла сердце: — Это… ты?..
Тансылу достигла своей цели. Теперь она видела, что Аязгул врет ей и врал всегда. И ей хотелось уколоть его еще сильнее. Она с напускным безразличием растянулась, закинув руки за голову.
— Твоя Айгуль переломала все кости, но не кричала. Терпеливая… Я успела сказать ей, кто я… только свой перстень, помнишь, тот, который я сняла с пальца убитого караванщика, я не нашла… Ты не знаешь, где он?.. Я думала, ты подарил мой перстень ей…
Аязгул потерял контроль над собой. Сон пропал, благостное настроение улетучилось. Зарычав, Аязгул вцепился в горло Тансылу. Она ухватила его за волосы и со всей силы, на которую была способна, потянула назад. Аязгул не чувствовал боли, он сжимал тонкое горло, ощущая ладонями, как бьется кровь в нем, слыша, как из него выползают последние хрипы.
В стойле громко заржал Черногривый. Сорвавшись с места, он разбежался, насколько позволял загон и, высоко задрав ноги, перескочил его. Из юрт выбежали люди. Зрелище, представшее их глазам, ошарашило всех.
Конь, птицей подлетев к юрте, ударил в нее передними копытами, издавая при этом такое злобное ржание, что оно напомнило кочевникам боевой клич. Деревянный каркас юрты не выдержал, треснул, кошма провалилась внутрь, а Черногривый снова замахнулся, но оклик выбежавшего Аязгула остановил его. Конь храпел и бил землю копытом, словно требовал чего-то. Он успокоился только тогда, когда вышла Тансылу. Простоволосая, в теплом халате она встала напротив своего коня, с восторгом в глазах любуясь им.
Аязгул положил руку на плечо жены. Она сбросила ее резким движением. Черногривый извернулся и укусил обидчика хозяйки. Пока Аязгул соображал, что делать, Тансылу вскочила на коня и, подбадривая его криками «кош, кош!» умчалась в багряное зарево утра. Аязгул свистнул своего Белолобого и помчался в погоню.
— Какая муха укусила Черногривого? — удивлялись люди.
— Скорее, Тансылу, а конь — под стать ей, такой же сумасшедший.
— Что ж им все неймется, ведь только сияли от счастья, оба, и на тебе, опять в ссоре…
— Поди, разберись в семейных делах…
— Да и не наше это дело, помирились, поругались, выспаться только не дали.
Люди разошлись, а всадники летели по просыпающейся степи, разгоняя криками ночных хищников. Сова промахнулась, не поймав мыши, волк убежал, бросив свою добычу, только демоны снова завладели той, которую у них из лап почти выдернул верный страж Тенгри…
Тансылу мчалась по просыпающейся степи, не замечая времени. Ветер хлестал ей в лицо, волосы развевались за спиной, как крылья ворона, в прищуренных глазах сверкали искры. Воительница подгоняла коня, не давая ему передыху, и Черногривый уносил свою хозяйку все дальше и дальше от обидчика. Лишь бы она скакала на нем, лишь бы она была в безопасности… Но что-то вдруг оборвалось в груди, свернулось клубком, кольнуло пикой в сердце. Конь сбавил темп, захрапел, встал и, не удержавшись на ногах, вдруг ставшими непослушными, завалился на бок, придавив ногу Тансылу.
— Черногривый!..
Тансылу выползла из-под взмокшего бока коня, кинулась к его морде, заглядывая в выпученные глаза. На губах Черногривого проступила розовая пена. Ее становилось все больше, а конь храпел, и все еще пытался встать, дергая ногами и приподнимая голову, которая бессильно падала назад.
— Черногривый… нет, нет! Что я наделала, друг мой, мой верный друг… Черногривый…