Петров обратил внимание, что пленный, хотя и готовился к встрече, волновался. Вероятно, это было следствием хода беседы, к форме которой он психологически не был готов. От чекиста не ускользало малейшее изменение в жестах, интонации обер-лейтенанта при изложении фактов, событий, характеристик на бывших коллег. Мягкая припухлость его щек и полные, красиво очерченные губы придавали лицу привлекательность. Застенчивая улыбка играла на его губах. Иногда же лицо его выражало задумчивость. В общем, он был естественен.
И все же в течение беседы Петрову нет-нет, да и казалось, что Шумский недостаточно собран. Причина, которая побудила его принять решение порвать с прошлым, казалась Николаю Алексеевичу неубедительной. Складывалось впечатление, что подобным повествованием о себе и родителях он пытался увести беседу от главного, что должно было заинтересовать контрразведку. Но что скрывалось под этим главным?
— Мне представляется, что весь ваш рассказ — предпосылка к тому, ради чего вы пожелали встретиться со мной. Не так ли? — сказал Петров.
Шумский какое-то время сосредоточенно молчал. Петрову показалось, что вопрос, в подтексте которого можно было уловить недоверие, обеспокоил обер-лейтенанта. На его лице промелькнуло выражение озабоченности. Когда же он заговорил, прежняя живость тут же вернулась к нему.
— Дело в том, что я по заданию абвера должен внедриться в советскую контрразведку. Для начала мне поручено уточнить, какие части вашей армии стоят перед немецким фронтом, по возможности изучить работу тыла, а также моральное состояние руководящего командного состава. Последнее крайне важно, так как может способствовать отработке конкретных действий по их компрометации, а возможно и вербовке. — Он вновь замолчал, ожидая наводящих или уточняющих вопросов. После затянувшейся паузы, энергично потерев лоб рукой, он закончил: — Более конкретное задание я должен получить позже.
Признание Шумского насторожило Петрова. С одной стороны вполне логично, что подобное задание дали официальному сотруднику разведки, а с другой — обер-лейтенант был только переводчиком, и к тому же — сыном русского эмигранта.
Словно угадав мысли Петрова, пленный сказал:
— Вам, видимо, кажется странным, как могли поручить мне такое задание. Постараюсь объяснить. Не сочтите за нескромность, но я трудолюбив. Никогда не лезу в чужие дела. Вероятно, это нравилось Фурману. Тем более, он знал моего отца и был уверен, что меня воспитали в ненависти к коммунистам. У нас сложились добрые отношения. — Он вяло улыбнулся. — Честно говоря, это в некоторой степени сдерживало меня от намерения перейти к вам.
Шумский потер виски, лицо его передернулось, словно от боли, губы мелко задрожали.
— Но я заблуждался. Когда со мной стряслась беда, от дружелюбия Фурмана не осталось и следа, — глухо проговорил он.
— Что же случилось? — спросил Петров.
— Фурман обвинил меня, будто в пьяном состоянии я нанес оскорбление немецкому офицеру.
Тон обер-лейтенанта свидетельствовал, что его гордость была сильно уязвлена н безмерно страдало самолюбие.
— Я стал жертвой авантюристов... Должен признаться, что служба в абвере требует исключительно крепких нервов. Я не считал себя неврастеником, но прошло менее года службы в абверштелле, и я понял, что мои нервы никуда не годятся. Я стал угрюм, начал допускать ошибки в работе, и тут Фурман неожиданно предложил мне отдохнуть пару дней. Это меня удивило и обрадовало. В первый же свободный вечер я пошел в офицерское казино. За столик ко мне подсел молодой офицер. Помню, пили с ним за знакомство, за победу... Потом пробел в памяти. Когда пришел в себя, смотрю, лежу в какой-то комнате на кровати. — От возбуждения на его лице проступили красные пятна. Он попросил воды и торопливо выпил полный стакан. — Вскоре пришел Фурман. На мой вопрос, где я и что со мной, он обвинил меня в том, что я в пьяном состоянии допускал весьма нелестные отзывы о действиях офицеров вермахта на оккупированной территории. В ответ на замечание, которое сделал мне офицер, я, по его словам, обозвал его скотиной, разбил ему голову бутылкой. Офицера в тяжелом состоянии доставили в госпиталь, а меня на гауптвахту.