Дахневский, как многие люди маленького роста, недолюбливал высоких. Это, видимо, понимал Довгий. Он изгибался перед начальником в почтительной позе.
— Готов? — бросил Дахневский вопрос вошедшему следователю.
— Так точно, господин начальник! — пробасил Довгий.
— Она скоро будет тут. О работе докладывай!
— Будет сделано. Можете не сомневаться, господин начальник.
— Но ты, того... Ты смотри, чтоб ни пальцем. Понял?
— Все понял. Будет исполнено! — с готовностью пробасил тот.
В куче шлака местные жители около взорванного чугуннолитейного завода искали неперегоревший кокс, уцелевший еще с довоенного времени. Маше не везло. Перебросала лопаточкой много шлака, но кокса не нашла. Она была настолько сосредоточена на поиске, что не заметила, как появились полицейские и приказали садиться в подошедший крытый грузовик. Горожане безмолвно подчинились. Машина быстро набирала скорость, подпрыгивая на ухабах. Маша больно ударилась головой о что-то металлическое. В глазах замелькали разноцветные круги. Вскоре машина остановилась во дворе уездной полиции. Полицейские встали у заднего борта и криком подгоняли задержанных, чтобы живее вылезали. Машу ввели в комнату следователя. Довгий полагал, что сможет сломить задержанную до участия в допросе начальника полиции. Однако его надежды не оправдались. Барцевич давала отрицательные ответы на все интересовавшие его вопросы. Он начал злиться на Дахневского, запретившего применить к арестованной испытанные им методы следствия.
От него не ускользнуло, что Барцевич едва держится на ногах от нервного напряжения. Он ждал, что задержанная попросит разрешения сесть. Но она молчала, изредка облизывая пересохшие губы.
Следователь прошелся по комнате, заложив руки за спину, и вкрадчивым голосом начал психологическое воздействие.
— Барцевич, я тоже отец. У меня есть дочь. — И долгим взглядом уставился на нее. — Да, да, примерно твоих лет. И она ждет своего папу! Твой папа тоже ждет встречи с тобой. Ты у него одна?
— Да... — еле слышно прошептала растерянная Маша. На ее глаза навернулись слезы.
— Ты любишь папу?
— Очень... — с трудом ответила она.
— А теперь представь такую картину, приходит твой папа домой, а ему скажут, что нет твоей доченьки, нет... А ты можешь увидеть твоего папу и сохранить жизнь. Ты хочешь жить?
Она подняла на него удивленные глаза.
— Да... — еле слышно произнесла.
— Ты можешь сохранить жизнь, но все будет зависеть от тебя.
— Я не совсем понимаю.
— Понимаешь, всё прекрасно понимаешь. Ты же умная девушка. — И заметив, что игра начинает затягиваться, наклонился к ней и сказал: — Ну хорошо, ты не желаешь признаваться, что связана с партизанами. Бог с тобой. Тогда отвечай, кто из биржи труда сообщает тебе о сроках вывоза жителей города в Германию.
Маша сделала большие глаза, давая понять, что не понимает, о чем ее спрашивают.
— Не притворяйся наивной! Отвечай!
— У меня нет знакомых на бирже.
— Ты, девка, — забасил следователь, выходя из себя. — Кончай крутить хвостом! Не доводи до крайностей! — его глаза с желтыми белками быстро забегали, пальцы свернулись в огромные кулачищи. — Ну? Отвечай!
— Мне нечего сказать.
Довгий громко задышал. Маша инстинктивно откинула голову назад, закрыв лицо руками, но тот развел ее руки.
— Смотри в глаза! — его голос прерывался от злости. — Смотри! Не смей отворачиваться и отвечай! — Тут он вновь вспомнил предупреждение Дахневского и отошел от Маши. — Не испытывай терпение. Отвечай на вопросы.
— А я отвечаю...
— Отвечаешь? — перебил он ее. — Ты всё врешь! Даю тебе последнюю возможность. Ответишь честно — разговор будет только между нами. Поняла?
— Поняла. Спрашивайте. Если знаю — скажу.
— Ну хорошо. Ты сказала, что у тебя нет знакомых на бирже труда. Так?
— Так.
— А от кого ты узнала, что Зоренко должны отправить в Германию?
Вопрос застал девушку врасплох. Кто мог сообщить о Зоренко в полицию? Разговор об этом был только с ним. Неужели он сам донес? От этой мысли холод разлился по телу до кончиков пальцев.
— Ну? — настаивал следователь.
— Это наговор. Я ему ничего не говорила.
— Ну, голубушка, ты совсем завралась! — даже как будто весело забасил он. — На свою бедную головушку врешь!