Раздаётся звонок в дверь. Я безо всякого подбегаю, начиная быстро открывать трясущимися руками дверной замок. Но как только её распахиваю на мгновенье замираю от ужаса. Передо мной едва стоит на ногах Лёша, губа разбита, из правой брови тоже сочиться кровь, ещё одно какое-то тёмное пятно на куртке слева от меня.
— Дора, вызови скорую, мой телефон сел, — едва слышно просит Лёша, с неким хрипом в голосе.
Силы покидают его, и он пошатнулся вперёд, и опираясь об стену возле двери сползает по ней на пол подъезда.
Я в полном ужасе от шока, трясущимися руками вызываю скорую, опускаюсь к Лёше садясь на корточки, расстёгиваю ему куртку, задираю тёмную толстовку, и на его правом боку вижу глубокую рану от реже-колющего предмета. Кровь из раны сочиться обильными потоками.
— Господи! — ужаснулась я, и меня ещё больше затрясло от увиденного.
Резко срываю со своих плеч клетчатую рубашку и зажимаю ею рану.
— Дора, ты же заболеешь, в подъезде холодно, — хрипит Лёша, волнуясь за меня.
— Заткнись! — прикрикиваю на него от волнения со слезами на глазах. — Только попробуй оставить меня – придушу! Ты понял меня!
Он невесело усмехнулся, и от этого закашлялся.
— Лёша, кто это сделал с тобой? Кто эта мразь? — спрашиваю голосом полным гнева, продолжая ещё сильнее зажимать рану.
— Не знаю, — вяло пожимает плечами. — Их было пятеро. Морды закрыты, на улице темно, — хрипит.
— Ну всё, лежи, ничего больше не говори, — говорю, едва не плача. Шок отходит, и меня снова начинает трясти с ещё большей силой.
Скорая приехала довольно быстро, я всю ночь провела в больнице, сначала дожидалась как пройдёт операция, а после сидела рядом и держала Лёшу за руку, тихо заливаясь едкими слезами. Я ужасно боюсь его потерять. Потерять единственного и родного мне человека. Теперь, я даже представления не имею как мне жить дальше без Лёши. Мне кажется, что если я его потеряю, то вместе с этим оборвётся и моя жизнь тоже. Я не смогу без него. Да и не хочу.
Два дня Лёша лежал неподвижно под капельницами и дренаже, трубкой, торчащей из-под его ребра, чтобы выходила сукровица и лишняя кровь из его брюшной полости. Лёша ведь, будучи раненым поднялся сам на четвёртый этаж и неизвестно ещё сколько метров он прошёл в таком состоянии до этого. Но врачи говорят, что ему ещё крупно повезло, внутренние органы, слава Богу, не задеты, нож прошёл довольно мастерски, словно пытались припугнуть, а не убить.
И пока Лёша лежал под капельницами без сознания, я пошла в полицию и написала заявление о нападении. Заявление у меня приняли и пообещали рассмотреть в ближайшие дни. Ну а пока, я продолжала находиться рядом с Лёшей, практически не отлучаясь от него.
Я так переживала за Лёшу, что не обращала внимания на свои собственные симптомы. Меня всё-таки начало то слегка морозить, то периодически бросало в жар. Неужели я всё-таки простудилась, сидя тогда в подъезде в одной футболке зажимая рану Лёши рубашкой?
Когда жар в теле всё же ощутился, я измерила температуру: 37,2.
Ну прелестно! Этого-то мне как раз и не хватало для полного счастья!
Но всё это отошло на второй план, когда Лёша всё же пришёл в себя. Это случилось в новогоднюю ночь. Он был очень слабым. Ему капали не только какие-то лекарства, витамины, но и кровь. Ему делали переливание. Он потерял довольно много крови. Но сейчас, слава Богу, он идёт уже на поправку. Дренаж сняли; разрешили питаться не только из-под капельницы, а нормальной человеческой едой.
— Ну мам, ну зачем? — бурчит Лёша, приподнимаясь и опираясь спиной об спинку больничной койки. Я помогаю ему принять правильное положение, и подкладываю под спину подушку. — Меня скоро должны уже выписать – дома и поем. И так уже провалялся одиннадцать дней ничего не делаючи.
— Лёша, тебе надо беречься, — говорит тёть Агата, и зачерпнув в ложку немного куриного бульона подносит и кормит Лёшу, как маленького. Он капризно морщится от этого действия. Я улыбаюсь; но в какой-то момент я остро ощутила запах курицы. Настолько едкий и противный, что к горлу тут же подкатило ком. И побежала я в уборную опорожняться.
Боже, меня скрутило так, что, наверное, в жизни так не тошнило! Это просто кошмар какой-то! Всё, больше не буду завтракать наспех, ход-догом из ларька по дороге сюда.
— Дора? Всё нормально? — беспокоиться Лёша, как только я вышла из уборной.
— Да. Всё нормально. Просто, наверное, траванулась несвежим ход-догом на улице.
Лёша понимающе кивает, а тёть Агата как-то красноречиво улыбнулась, глядя на меня, а затем на Лёшу.
Наконец приходит доктор, и отпускает нас домой, выписывая Лёшу.
— Ну наконец-то мы дома! — говорит довольно Лёша, захлопывая за собой входную дверь.