Конечно, подумал Вориан, с трудом скрыв саркастическую улыбку. Только он один все и сделал.
– Отныне, – продолжал Файкан, – пусть люди называют меня Коррино, чтобы все мои потомки не смели забывать об этой великой битве и об этом великом дне.
В противоположность безудержному веселью празднества на следующий день в зале заседаний Парламента обстановка была суровой и строгой. В зал доставили заключенного Абулурда Харконнена. Здесь он должен был предстать перед судом и ответить за свое преступление. Вначале Файкан настаивал, чтобы Абулурда доставили в зал в цепях, но Вориан воспротивился, выказав последнее сочувствие к своему бывшему другу.
– Он несет в душе тяжесть содеянного, а она тяжелее, чем любые кандалы, в которые можем его заковать.
За дверями зала, на улице, бушевала толпа, которой снова нужен был враг. Люди громко поносили и проклинали предателя. Будь у них возможность, они разорвали бы Абулурда на куски. Он всадил нож в спину своим товарищам в самый критический момент битвы при Коррине. За это его не мог простить народ, не могла оправдать история.
В зале представители Лиги и высшие офицеры мрачно смотрели, как Абулурд проходит от двери в середину зала, к сцене. За время долгого пути от Коррина синяки и кровоподтеки зажили, но Абулурд выглядел потерянным и поникшим. Аудитория молчала, но в воздухе висела такая густая ненависть, что ее, казалось, можно было потрогать рукой. Хотя все эти люди знали о предыдущей безупречной службе баши, ничто сейчас не могло остановить тяжкую колесницу правосудия.
Файкан взошел на трибуну, встретившись глазами с обвиняемым офицером – своим родным братом, хотя они и носили уже много лет разные фамилии.
– Абулурд Харконнен, бывший офицер Армии джихада, вы обвиняетесь в государственной измене и в предательстве человечества. Либо в результате злого умысла, либо по недостатку суждения, ваши действия нанесли большой урон нашему флоту – и если взглянуть на вещи более широко, то и всему делу человечества, его высшим интересам. Не хотите ли вы еще больше унизить свою честь и высказать нам причины, побудившие вас к такому поведению и могущие в какой-то степени извинить ваши действия?
Абулурд склонил голову.
– В протоколах допросов ясно отражены мои мотивы. Можете принять их или не принять. Но в любом случае в тот момент не было веских причин для того, чтобы убить два миллиона невинных заложников. Если я должен заплатить за это мое решение, то пусть будет так.
По залу прокатился возмущенный ропот. По мнению присутствующих, никакой самой страшной пытки было недостаточно за такой страшный поступок.
– Наказание за предательство может быть одно, это ясно, – сказал Файкан. – Если вы отказываетесь дать какие-либо иные объяснения этому высокому собранию, то у ассамблеи нет иного выбора, кроме как приговорить вас к смертной казни.
Абулурд опустил голову и не произнес в ответ ни одного слова. В зале наступила мертвая тишина.
– Никто не хочет выступить от имени этого человека? – спросил вице-король, оглядывая зал. Он намеренно не назвал Абулурда братом. – Мне сказать нечего.
Абулурд продолжал упорно смотреть в пол. Он твердо решил не смотреть на лица сидевших в зале. Молчание казалось ему бесконечным.
Наконец, когда вице-король уже поднял руку, готовясь произнести приговор, в первом ряду медленно встал Вориан Атрейдес.
– С большими оговорками я предлагаю не обвинять Абулурда Харконнена в государственной измене, но думаю, что его следует обвинить в трусости и судить именно за это.
Зал протестующе зашумел. Абулурд вскинул голову.
– За трусость? Нет, прошу вас, не делайте этого, прошу вас!
Снова заговорил Файкан:
– Но обвинение в трусости не соответствует составу преступления. Его действия не подпадают под критерии…
– Тем не менее обвинение в трусости гораздо больнее ранит его, нежели какое-либо другое. – Слова Вориана были холодны и остры, как ледяные иглы. Вориан возвысил голос, продолжая говорить: – Когда-то Абулурд храбро сражался с врагом, воюя с мыслящими машинами. Во время страшной эпидемии он занимался эвакуацией, координируя действия спасателей и защищая Салузу Секундус, он проявил мужество, когда мы вместе ликвидировали нашествие механических пожирателей на Зимию. Но он отказался сражаться с машинами, не подчинившись приказу своего непосредственного командира – старшего по званию офицера. Осознав страшные последствия принятого решения, он выказал постыдный страх и позволил ему, а не долгу продиктовать свои действия. Он трус, и на этом основании должен быть изгнан из Лиги.