Увы, проследить и далее за сшибкой конников не удалось; пешие татары, захлестнувшие было невысокий тын, хоть и сбавили напор — но не остановили атаки. Осознав это, опомнившийся сотник зычно выкрикнул:
— Стрельцы, по команде десятников — пищали к бою!
— Разворачивай тюфяки! — в тон товарищу взревел помор. Теперь, когда за стеной прорвавшихся татар давят дети боярские, нужно вновь бить по прущим к воротам басурманам… А между тем, дети боярские и стрельцы саблями, топорами — а порой и голыми руками сшибаются с басурманами поверху тына. Насмерть сшибаются…
И к сожалению, чем светлее становится небо, тем чаще летящие с брода стрелы находят свои жертвы…
Одна из них поразила стрельца подле самого сотника. В горло ударила, и помочь-то ничем невозможно… Стараясь не смотреть на хрипящего, бьющегося в агонии парня, Сергий забрал его пищаль. Обычно стрелецкие головы сами-то не стреляют — но теперь-то каждый воин на счету! Вот и Гольтяев принялся спешно дозаряжать пищаль, готовясь бить по ворогу… Спустя всего несколько ударов сердца пуля и пыж были утрамбованы шомоплом — а запаленный от огнива фитиль тлеет яркими искорками; приподнявшись над тыном, Гольтяев умастил ложе пищали между бревнами, нацелив ствол ее на колонну всадников, прущих по броду.
— Пали…
Сотник негромко отдал команду — самому себе, утопив до упора рычаг спуска; щелкнул замок, тлеющий фитиль запалил ярко вспыхнувший на полке порох… Впрочем, именно в этот миг Гольтяев зажмурился, чтобы вспышка не ослепила его — и не повредила глаза.
Выстрел!
В нос густо пахнуло дымом сгоревшего пороха — а разлепив глаза, Сергий уловил в дыму какое-то смутное движение… И по наитию вскинул пищаль перед собой — вовремя! Вражеский клинок высек искру, ударив по стволу — да с такой силой, что легкую аркебузу едва не вышибло из рук сотника…
— Смэрт урус!!!
Из рассеивающегося порохового дыма словно нечистый дух выскочил злобно скалящийся татарин, широко рубанувший саблей от себя! Но сотник не растерялся, пружинисто присел под удар, пропустив татарский клинок над головой… А распрямившись, перехватил пищаль за ствол — и с размаха врезал прикладом по голове басурманина, прикрытой лишь войлочной шапкой! Приклад от удара лопнул — но не выдержал и череп ногайца, безмолвно перевалившегося через тын…
Гулко ухнули дробом оба тюфяка — один за другим; у помора остался лишь один пальщик, спасенный сотником в самом начале боя. Но Даниил уже кричит:
— Заряжай!
И в руке пушкарского головы все еще сжата рукоять топора… Что мгновенно обрушилась на кисть карабкающегося вверх татарина, схватившегося за частокол.
И рука, и сам басурманин, сходу полетели вниз…
— Пали! — устало закричал и сотник, едва стоящий на ногах.
Когда уже все это кончится?
С обратной стороны тына, однако, сеча действительно подходит к концу. Смятые, рассеянные ударом коломенцев ногаи вырублены практически целиком — и теперь сеча кипит лишь у самых ворот. Узких ворот, в коих не разойтись и двум всадникам… Хотя татары все еще прут через брод — причем часть из них спешивается и также ползет на стену.
Заметив, однако, какое бедствие терпят ратники на стене, Шуйский приказал также спешиться и своим всадникам. Несколько десятков детей боярских разом поспешили к тыну — держа в руках бунчуки поверженных ногаев… Поднявшись же, они принялись призывно махать ими из-за частокола — словно басурмане уже захватили его! И с противоположного берега, да с самого брода послышался радостный вопль окрыленных увиденным татар:
— Ялла-а-а-а!
— Ага! Вот вам и «ялла»!
Молодой, крепкий ратник неожиданно швырнул за стену бунчук, за ним полетели и другие — десятками полетели… Заставив басурман, не вполне осознающих, что же происходит по ту сторону реки, замереть от невольного ужаса.
А потом по броду вновь ударил тюфяк. И еще один, следом — с задержкой всего в удар сердца…
И это стало последней каплей для ногаев. Вся масса всадников на реке невольно подалась назад, стиснутая напирающими в спину — и на степной берегу, наконец, ударили барабаны. Ногайские мурза дозволил своим нукерам выйти из боя… Но в свете первых лучей солнца, залившего реку и луга царственным багрянцем, в спину нукеров полетели стрелы детей боярских — и пули уцелевших в сече стрельцов!
— Погнали поганых прочь!
— Так вам и надо, басурмане!
— Знайте русскую силу!
Ратники на стене разразились радостными, торжествующими воплями. Но ни у сотника, ни у помора уже не осталось сил кричать; привалившись к тыну, оба они устало молчали — провожая глазами откатывающуюся назад, все еще многотысячную орду Теребердей-мурзы.