— Ты что, полоняник? Плетьми тебя посекли, аль как?
Я невольно проследил за его взглядом, посмотрев вниз — на грудь и живот. Ну да, все исполосовано уже воспалившимися по краям царапинами, причем не такими и тонкими…
— Нет, мужики, я сквозь засеку продирался.
— Эй! Мужики в посошной рати, а мы дети боярские! Плетей захотел⁈
Голос подал второй всадник; быстро сориентировавшись, я тотчас поправился:
— Простите, братцы… Ночью от татар едва ноги унес, через реку плыл, через засеку пробирался… Совсем отупел на солнце и от усталости. Да второй день не жравши!
Возмущавшийся ратник только хмыкнул, презрительно бросив:
— Хах, второй день не жравши… А что ты за рекой делал, я тебя спрашиваю?
Я улыбнулся самой располагающей улыбкой — и продолжил деланно спокойно объясняться, стараясь унять разгорающееся понемногу раздражение:
— Так говорю же, я из посошной рати. Вчера утром пошли колья на реке ставить, да тут-то татары и налетели… Едва ноги унес, вплавь. А там уж к казакам прибился, к стороже, стало быть… Только ночью басурмане сторожу в ножи взяли, я только и успел сигнальный костер запалить… Да в него тут же стрела прилетела. Пришлось в реке спасения искать.
— Складно врешь… А где татарин твой?
Я с опаской обернулся назад — а по спине аж холодком обдало! Вдруг степняк, пока я тут с детьми боярскими разглагольствую, уже пришел в себя — и готовиться ткнуть меня в спину чем острым… Да хоть тем же ножом! Но нет, повезло мне… Басурманин (давно забытое, но в целом знакомое ведь слово!) лежит на земле, сильно побледнев от боли — и тяжело дышит, держась левой рукой за травмированную конечность.
Уже без прежней злобы я легонько пнул его по заднице:
— Вставай.
Лежит гад… Второй, уже куда более жесткий пинок по тормозам заставил гаденыша вновь вскрикнуть — и поспешно выпрямиться. Причем нехристь мгновенно принял вид бедного и несчастного, обиженного всеми человека — я аж невольно хмыкнул.
Умеют ведь в театр, когда прижмет…
— Гляди-ка, а ведь рука действительно висит…
Второй сын боярский лишь кивнул, наконец-то опустив лук. А после неожиданно заговорил со степняком на татарском; последний очень быстро разговорился — и кивнув в мою сторону, вдруг развернулся, да плюнул мне в лицо!
— Ах ты тварь!
Кара была мгновенной: не сдерживая руку, я отвесил уроду банальную затрещину — но нисколько себя не сдерживая. Выродок кубарем полетел наземь, потеряв шапку… А ведь приятно же наказать подонка за его подлость, не страшась последствий!
— Слышь ты, руки-то не распускай! Басурманин-то говорит, что ты его проводник и слуга — и сам переправил на наш берег. Говорит, что он соглядатай хана крымского — а ты его верный пес, продавшийся за серебро татарское!
Сын боярский недобро уставился на меня пронзительно голубыми глазами — на что я деланно равнодушно хмыкнул:
— Этот змей меня оболгал. Был бы я его слугой, сломал бы ему руку? Вы же только что на его крик и явились… Да меня в посошной рати знают, вот и отведите меня к своим. Там мои слова точно подтвердятся.
Всадник ничего не ответил — продолжая изучающе так, пристально и недобро смотреть на меня до-о-олгим таким взглядом — словно размышляя, а не пустить ли в «соглядатая» стрелу? Ну, так, на всякий пожарный… Впрочем, товарищ его оказался более благоразумен:
— Да хорош уж, Микола. мужик это из посошной рати и есть. Давай к своим его отведем, там все и выяснится… Разумею я, что татарин просто брешет, и оговаривает его.
— Ну, пошли… Слышишь, мужик! А ты как руку-то ему изувечил?
— А ты у басурманина спроси. Он лучше меня сказки сказывает…
— Ишь, цаца какая! Обиделся что ли? Вот погоди, всыплю тебе плетей за строптивость!
Я умолк, крепко сцепив зубы. Ведь реально же могут плетей всыпать — вроде еще не крепостное право, но разница в социальных классах уже наметилась колоссальная… Лучше просто заткнуться.
Мечтая о горячей пище…
Когда мы покинули рощу — я с едва переставляющим ноги татарином впереди, дети боярские позади — мне едва удалось сдержать пораженный, испуганный вскрик. Ибо глазам моим предстала картина побоища — поля, усеянного телами павших ближе к тыну; в основном, правда, татар. Последних прямо сейчас и собирают в кучи мужики… Не иначе, как из посошной рати хлопцы.
От вида множества убитых рубке, где конец человека особенно страшен и безобразен, меня невольно замутило — да и сердце ударило с перебоем: а если меня не признают? Вдруг мужики, трудящиеся сейчас в поле, были из какого другого отряда?