— Пали-и-и!
Разом щелкнули замки — и тотчас раздался оглушительный грохот сотен пищалей! Два удара сердца — и вот вторит ему вой увечный людей и животных; здорово проредили казаки атакующих басурман… Коих издали встретили стрелы детей боярских! После чего яростно воскликнул князь:
— Уразь!
И ответили единым ревом дворянские сотни:
— Урра-а-а-азь!!!
— Алга-а-а!!!
Одна, другая татарская стрела бестолково ткнувшись в зерцало князя, отскочили в стороны. Крепкий телом Никита Романович особо и не почуял этих толчков за тягиляем, поддетым под броню… А затем княжеская булава-пернач с размаху врезалась в лицо ближнего степняка, замахнувшегося кривым шамширом! Удар вражеского клинка бессильно соскользнул по высокому шелому воеводы, не нанеся Одоевскому особых повреждений. Разве что в голове князя чуть зазвенело…
Зато пернач его разнес лицо страшно закричавшего басурманина в клочья — превратив его в месиво из рассеченной плоти и сломанных костей.
Полетел калека под копыта своего коня — да так и остался на земле, затоптанный лошадьми русских ратников и собственных сородичей…
Практически одновременно на обоих крыльях разгорелась яростная сеча конных. Сперва детям боярским, помнящим слова князя про семьи за их спинами, удалось даже потеснить татар лихим встречным ударом! А уж вооруженные копьями рынды оставили за собой широкую просеку опрокинутых басурман… Но крымчаков больше — много больше. Уверенные в своей победе — да и как в нее не верить, если за спиной ОРДА, а урусов лишь горстка⁈ — они смело бросаются вперед, умело разя легкими, верткими клинками. Впрочем, многие степянки даже не берутся за сабли — они сноровисто бьют стрелами в упор, метя в открытые лица русских ратников…
Свист срезней, летящих с обеих сторон, не стихает ни на мгновение. Пронзая воздух, стрелы также легко пронзают и человеческую плоть — упорно выискивая уязвимые участки тел врага… Хотя чего их искать — видишь открытое лицо, бей!
Крики. Свист срезней. Стоны раненых — и умирающих на земле… И настолько затянула сеча детей боярских, что грохот нового, слитного залпа они уже и не услышали! А ведь не так и долго кипит бой — казаки да стрельцы лишь раз успели перезарядить пищали! Но ржание сотен лошадей, лязг клинков и людские крики слились в единый гул, что затмил собой даже залпы стрельцов…
Зато обратили на них внимание басурмане — и ринулись на худую стену из телег, покуда урусы столь медленно перезаряжают свое оружие!
— Держись, братцы!
— Не отступать!
— Стоим!
— Копья к бою!
Первым за короткую рогатину схватился сотник Растинин. Не раз доводилось ему ходить с ней на медведя, нынче же придётся лошадей встречать!
Да воздух уж темнее от ливня стрел, устремившихся на его казаков…
Оглушительно грохнул залп по правую руку! То стрельцы успели ударить по поганым почитай, уже в упор… И оглушительный, пронзающий душу вой басурман стал им ответом! Но ведь и татарам до стрелецкого приказа скакать подальше, потому-то и успели хлопчики вновь перезарядить пищали…
Зашипел сотник от боли: срезень полоснул по левой руке, рассек кафтан и порезал руку — да тотчас стало не до боли. Ибо татары, доскакав до преграды из телег, стали бить стрелами уже в упор — прорываться сквозь просветы между возами едва ли не на полном скаку!
То ведь не гуляй-город, где туры можно один к другому подвинуть вплотную, образуя единую стену — а возы скрепить между собой цепями… Какие-то просветы все равно остаются.
Сотник среагировал мгновенно, стремглав бросившись наперерез одному из конных; свистнула стрела — мимо! А Микула уже встал напротив коня, вонзив древко втоком в землю — и склонив наконечник к лошадиной груди. Татарин же не успел ни свернуть в сторону, ни затормозить…
Удар!!!
С оглушительном хрустом переломилось древко, гася удар разогнавшегося скакуна — весящего без малого двадцать пудов! Вылетел из седла татарин, грохнувшись о землю с такой силой, что и дух вон… А сотник, рванув саблю из ножен, уже бросился к другому степняку, запрыгнувшему прямо на воз!
— Гойда-а-а!
Молнией сверкнул на солнце казачий клинок, перехватывая ногу басурманина у самого колена…
А на том берегу Оки Девлет-Гирей, утомленный бессонной ночью и длинным конным переходом, часть которого он осилил на коне, недовольно бросил Дивей-мурзе: