— Ты обещал мне разгром русских!
— Всему свое время, повелитель. — склонил голову мурза. Опытный татарский военачальник, он был вполне доволен тем, как его нукеры миновали брод и прорвались за тын, преграждающий выход с «перевоза». Теперь победа была просто неизбежна — и на самом деле оставалась вопросом времени… Время до славного торжества, впрочем, затягивалось, на что и обратил внимание крымский хан:
— Пока это не похоже на разгром. — недовольный взгляд уставшего, и потому раздраженного Девлет-Гирея заставлял самого мурзу несколько нервничать. И тогда по взмаху его руки в бой отправились сеймены мангытов — облаченные в кольчуги да юшманы, а также мисюрки и наручи.
— Мои лучшие люди уже вскоре добудут победу, мой повелитель!
Хан же, завидев рослых воинов, решительно двинувшихся через брод на крупных, хорошо откормленных конях, кивнул уже чуть благосклоннее:
— Хорошо, я верю тебе, мой брат… Один вид твоих славных нукеров радует мое сердце!
Но пока еще сеймены мангытов не поспели в сечу, самая яростная драка развернулась на левом крыле; Одоевский бился на равных со своими воями — и каждый удар воеводского пернача находил свою цель! Хотя уже и кровь из широкой, резаной раны на лбу князя обильно стекает вниз, заливная его глаза…
Рядом с воеводой вдруг сошлись двое. Его ближний рында, Илья, плечистый богатырь с невероятно длинными и сильными руками, встретился с татарским багатуром, не уступающим рынде в габаритам. Лицо татарина, прорвавшегося к воеводе, покрыто россыпью шрамов — свидетельство многих схваток, в коих багатуру посчастливилось выжить… Сабли непримиримых врагов встретились с оглушительным лязгом — но хорошо закаленные и сработанные на совесть клинки выдержали первый удар.
Новый замах, для нового удара — и тут же татарин бросил коня вперед, желая потеснить русича! По замыслу крымчака, его противник должен был потерять равновесие — и тотчас булатная сабля нашла бы шею неверного… Но конь уруса вдруг яростно заржал — и вцепился зубами в шею степного скакуна!
А сабли вновь встретились друг с другом… И оглушительно лязгнув, переломился клинок рынды, вскинутый над его головой.
Широко, победно ухмыльнулся татарин, уже видящий свою победу — а там и залитого кровью кагана урусов на привязи; воевода станет его пленником! Но пальцы рынды вдруг сомкнулись на правом запястье багатура — будто железные тиски; бешено рванулся татарин, да куда там! Крепко держит ворога Илья, прозванный «Муромцем» за силушку богатырскую… И тотчас полетел в лицо татарина зазубренный обломок сабли, крепко стиснутый рындой.
Блик солнца на лезвие ее ослепил басурманина — став последним, что он увидел в своей жизни… Булатная же сабля перекочевала в руку Ильи — ринувшегося на помощь князю, с трудом отбивающегося от двух крымчаков разом. Хищно свистнул в руке рынды трофей, опустившись на простоволосую голову ближнего басурманина — расколов ее, словно спелый астраханский арбуз!
— Держись княже!
Воевода-то пока держится — но со степного берега уже переправились сеймены… Свежая конница татарских панцирников вскоре обошла сражающихся — и обрушилась на детей боярских с тыла. Свежие и жадные до битвы мангыты бросились в сечу с яростным ревом, посылая впереди себя стрелы:
— Алга-а-а-а!!!
Бронебойные татарские стрелы, выкованные мастерами-невольниками, ударили с верным расчётом — в упор. И тотчас десятки ратников повалились на землю — успев лишь почуять, как холодная сталь пронзает их тела… И когда сеймены ударили в клинки, полк Одоевского дрогнул — да только уже и бежать ратникам некуда!
Однако князь Григорий Долгорукий завидел маневр мангытов, и ринулся в сечу с малым полком — всего три с половиной сотни детей боярских… Но удар свежих русских сотен во фланг сейменов заставил последних сбавить напор — и Григорий Иванович, прорвавшись к Одоевскому, заполошно закричал:
— Уходить надо, князь! Уходить к Серпухову, пока еще отступить можем! Иначе зазря сгинем — вся орда идет, не сдюжим мы никак!
Никиту Романовича, только-только вышедшего из сечи, явственно покачивало в седле. А голова его гудела от множества ударов, что прочный шелом хоть и выдержал, но не смог избавить от давящей, тупой боли… Кровь из раны на лбу уже перестала бить густым потоком — но малые струйки ее все еще норовят залить глаза. И лишь смахнув тяжелые, рубиновые капли с бровей, князь устремил свой взор к стоянке.
Сердце его тут же ударило с перебоем; взору воеводы открылись перевернутые, растащенные в стороны возы и телеги, и снующие промеж шатров басурмане, бросившиеся грабить… Где-то еще отбивались последние стрельцы и казаки — но последних осталась лишь малая горстка.