— Хорош уже! Парень смышленый, его голова к нам определил. В бою себя покажет — а как покажет, так и судить о нем будете… Но покуда он всем нам товарищ и брат.
Осадив Игната (вот его я теперь точно запомню!), Матвей Иванович показал мне рукой на свободное место на земле, у котла:
— Падай и ложку доставай. Но очередь твоя последняя, сам понимаешь.
Я машинально кивнул, но остался стоять на месте. Ложка… Такой простой предмет обихода — вот только ее у меня нет. Не знаю — может, она и была за поясом Микитки, когда я очутился в 16 веке. Но после столкновения с татарским скакуном и последующими «купаниями» в Оке точно потерялась… Что я негромко и с каким-то непонятным мне самому стыдом и озвучил:
— Да только нет у меня ложки, Матвей Иванович. Потерял, когда в реке плавал.
Десятник удивленно воззрился на меня — но тут же кивнул и обратился к Игнату:
— Посмотри в вещах Ставра. Ежели осталась у него, дай.
Стрелец лишь раздраженно дернул щекой — но ослушаться командира не посмел. Так что минут через три мне всунули в руки солидную деревянную ложку — прямо черпак! Да еще и бросили под ноги видавшие виды, потрескавшиеся сапоги — и грязные, все в разводах от пота портянки:
— Пусть себе возьмет. А то стыдно перед стрельцами, что в десятке у нас даже не лапоть деревенский, а прощелыга босой… Ему не в сечу с пищалью, ему на паперти церковной самое место!
Кто-то из мужиков невесело хмыкнул — а у меня в горле застряли слова благодарности. Вроде бы желчный мужик и проявил даже какую-то заботу, человеческое участие — а с другой стороны, тотчас унизил. Все же я глухо буркнул «спасибо», после чего наконец-то присел к котлу… А про очередь Матвей Иванович говорил вполне себе серьезно — если ложки у всех свои, то котелок с кашей единственный на десяток, других нет. Вот и черпают из него кашу по очереди… Что вскоре дошла и до меня.
Ну, наконец-то…
Е-мае! Еще только поднося ложку ко рту, я уловил вдруг сильнейший грибной дух! А начав жевать хорошо запаренную кашу, не смог даже сразу понять, что угодило в мой рот. Крупная такая, и довольно плотная крупа, внешне напоминающая… Фиг знает, что она там напоминает внешне, но по вкусу похоже на кукурузу. Хотя это же точно не кукуруза, сто процентов!
Но куда круче то, что кашу сварили с грибами (судя по сильному аромату и явственному привкусу) у солониной. Мне попался маленький и довольно жесткий — но все-таки кусочек мяса! Не такой, кстати, и солёнящий — видимо, крупа оттянула на себя немалую часть соли… И сама, кстати, уже вовсе не пресная.
Однако и это еще не все — кулеш ведь вобрал в себя и запах дыма костра, превратившись в нечто просто невероятное! Куда там всяким пловам в чайханах, вы это сперва попробуйте… Я замер с ложкой в руке, тщательно пережевывая пусть не жесткую, но довольно плотную по консистенции крупу — с самым, что ни на есть, мечтательным выражением на лице. Десятник заметил это — и, протягивая мне краюху хлеба (ни за что бы не подумал, что буду так рад обычному хлебу!), с ободряющей улыбкой заметил:
— Ну что? Хорош стрелецкий кулеш из полбы?
— Диво как хорош, голова!
Иван Петрович Шуйский замер у самого тына — наблюдая за противоположным, «татарским» берегом. Ногайцы, не сумев захватить брод внезапной ночной атакой, и крепко получив по зубам, покуда не спешили нападать. Их численное превосходство сейчас не играло ровным счетом никакой роли — штурмовать ведь придется под огнем пищалей и тюфяков, под ливнем стрел детей боярских, выкашивающих сгрудившихся на узком пространстве брода степняков. Всех, кто пойдет в первых рядах, можно смело записывать в смертники — за тын им не прорваться… Да и за тыном врага ведь ждет уже четыре полка детей боярских, немалая сила!
Ногаи это понимают — от самого мурзы до распоследнего нукера. Поэтому и мурза не спешит бросать людей в бой, и сами татары пойдут через брод теперь с великой неохотой! Беспокоило же воеводу другое — укрывшись за тыном, русским ратникам остается ждать лишь нового хода мурзы… Как в индийском шатрандже. Но мурза явно не прост, ночью едва не прорвался! И кто знает, что еще придумает ногаец — имея свободу маневра и возможность первым сделать новый ход⁈
Воинские инстинкты, приобретенные еще в Ливонии, подталкивали воеводу к действиям — и, вызвав к себе стрелецкого и пушкарского голов, ныне он теперь обернулся к обоим молодцам:
— А вот и мои орлы! Славно бились за тын, отбили ворога!
Крепкий, кряжистый помор довольно улыбнулся от похвалы княжеской, а вот стрелец лишь хмуро бросил в ответ — морщась от боли в разбитых губах: