В общем, бежать и некуда — хотя я все равно попытался сделать шаг в сторону… Но ноги словно приросли к земле. Иногда страх скорой смерти становится столь отчаянным, что буквально парализует человека — и одновременно с тем делает его крайне нерешительным. Правду говорят — опутала человека паутина страха… И вновь на ум приходит сравнение с казнью на эшафоте. Приговоренный ведь понимает, что его ждет неотвратимый конец — но вместо того, чтобы отчаянно побороться за жизнь хотя бы напоследок, он просто смиряются.
Вот и я, как кажется… Смирился.
— Новик, ногу держи! Что плетешься, словно баба на сносях⁈
В первый раз за время нашего знакомства сотник позволяет себе столь резкий, грубый окрик — он буквально рычит на меня от едва сдерживаемой ярости! Но я прекрасно понимаю Гольтяева: он держится справа от полусотни, в одной линии с первой шеренгой — и рискует наравне со «смертниками». Ведь наверняка также все понимает — а потому боится…
Импульс злости сотника, однако, передался и мне — и нестерпимо захотелось ответить ему что-то резкое. И едва сдерживая рвущееся наружу раздражение, я довольно грубо бросил в ответ:
— Посмотри на турок, голова! Видишь, какие длинные стволы у их пищалей⁈ Это мушкеты — так их гишпанцы называют… Бьют они раза в полтора дальше наших пищалей. И пока мы будем подходить к берегу, нас встретят первым залпом, а когда подойдем на собственный выстрел — еще и вторым. И сколько тогда стрельцов останется, ежели янычар раза в два больше против нашего⁈
Гольтяева аж перекосило от едва сдерживаемой злобы:
— Сколько останется — столько туркам и ответят! Не робей, братцы! Издали у осман точность невысока будет, в цель одна из десяти пуль пойдет… А там уже дым помешает целиться — и драку на равных зачнем!
Последние слова сотника приободрили людей — но меня уже понесло:
— Каждая десятая? Турок тысяч пять, а то и шесть наберется. Каждая десятая⁈ Так это пять сотен стрелецких жизней! Цельный приказ сгинет в одно мгновение…
— Да закройся ты, новик! Пока тумака не схлопотал…
Стрельцы косятся на меня неодобрительно — а Гюргий ощутимо толкнул плечом; Матвей Иванович процедил предостережение сквозь стиснутые зубы… А сотник же словно поперхнулся от гнева, после чего глухо на меня зарычал — с трудом проталкивая слова сквозь севшее горло:
— А что прикажешь делать, Микитка⁈ Мы ратники царские — и все под Богом ходим! Кому суждено сгинуть, тот сгинет — но бесчестье куда хуже смерти! Или предложишь покрыть себя позором бегства? А жинкам стрелецким, татарами обесчещенным, как потом в глаза смотреть? Как объяснить, что мы сами выжили — когда крымчаки и дом сожгли, и детей в полон угнали⁈
Тут сотник уже чуть возвысил голос:
— Нет! Мы стрельцы — и свой долг выполним! А ты, коли хочешь — так по реке тикай, у тебя это славно выходит!
Обидно. Стрельцы посмеиваются, на меня с пренебрежением, даже с презрением посматривают… И взгляды их в спину словно жгут!
Зато людей страх отпустил. Да и меня тоже…
На берег Рожайки, до которого осталось всего-то с полсотни шагов, я посматриваю уже не со страха — а от злости на сотника и соратников. Самые храбрые⁈ Ну и хрен с вами — а я вот выживу… Последняя мысль, однако, уже не цепляет. Я вдруг отчетливо понял, что уже не смогу предать товарищей и того боевого братства, что сложилось в последние дни.
Но и глаза от берега не отвожу — потому как забилась вдруг в голове одна шальная да счастливая мысль, заметалась по задворкам… Постепенно принимая черты спасительно плана.
— Верно говоришь ты, голова! Нужно рекой спасаться — да не мне одному! У турок сошки под стволами мушкетов — видите? Так нам нужно в воду по пояс забежать! Тогда янычары с сошек по нам палить не смогут — не получиться ствол наклонить столь низко, чтобы в нас попасть. Подпорка помешает! И придется им иль поверх голов наших бить, или к самому берегу подходить — а уже там мы вжарим из всех стволов… Решайся, сотник! И собственные жизни сбережем — да и сколько стрельцов спасется, последовав за нами⁈