Ни янычары, ни степняцкие лучники не выдержали перестрелки с артиллеристами и казаками (и уцелевшими стрельцами!), засевшими в гуляй-городе. Но что самое удивительное — так это то, что наша конница несколько раз ходила на вылазку, атакуя отступающих татар и вытягивая разъяренных крымчаков на себя, под залпы со стен «табора»… Лишь сейчас, ближе к закату, грохот выстрелов стих — и изможденные пищальники, насквозь пропахшие пороховой гарью, потянулись к своим бивуакам.
Пить хочется страшно! Во рту и в горле стоит сухая горечь — но я позволяю себе лишь единственный, хотя и щедрый глоток воды из бурдюка — тщательно смочив губы и прополоскав рот.
Так чувство жажды притупляется значительно быстрее — и на более длительный срок…
Хотя ведь обидно! Когда стоял по пояс в речной воде, мог бы и похлебать водицы… Правда, в реку уже попали тела татар, коих мы покрошили в засаде в первый день — ну, а теперь водичка из Рожайки сродни биологическому оружию.
Сколько человеческой крови в нее попало, сколько тел оказалось в реке…
Мысли текут вяло, медленно; голова стала чугунной — а веки слипаются сами собой. Хорошо бы сейчас поспать… Вот только стопы, исколотые сухой травой и колючками, и разбитые от камни во время подъема на высоту, гудят страшно. Хотя ведь внимание на них я обратил только сейчас… Обмотки-онучи слетели где-то на половине пути — так что теперь я просто провел ладонью по огрубевшей коже, очищая ее от впившегося в ноги сора. Обмыться бы — да где на это взять воду?
Что удивительно, есть совсем не хочется. Хотя ведь с утра маковой росинки во рту не было… Но мысли о солонине и почерствевшем хлебе не вызывают ровным счетом никакого энтузиазма — а о каше сейчас и думать не хочется! Сил варить ее просто нет… Хотя и воды на нее также нет.
Лучше просто поспать…
Я уже закрыл глаза, готовый завалиться спиной на подстилку. Но из сонного оцепенения меня выдернули совершенно бесцеремонно — бросив под ноги потертые сапоги. В иное время я бы обрадовался обнове, но сейчас лишь устало поднял голову — и тут же поймал внимательный, изучающий такой взгляд сотника.
Ну, вот и все… Настал час расплаты. Знаю, меня сейчас будут распекать — и со стороны может показаться даже, что претензии Гольтяева вполне справедливы. Вот только… Вот только в известной мне истории, в битве при Молодях сгинули все стрелецкие приказы. Целиком сгинули! А судя по тому, какая мясорубка закрутилась у Рожайки утром — сегодня стрельцы и должны были сложить «буйны головы».
Но, не преувеличивая личных заслуг, я все же должен отметить — мне удалось стать тем самым камешком, что сбивает камень покрупнее. А уже тот тянет вперед еще несколько камней… В свою очередь последние устраивают уже настоящий обвал.
Вот так было и сегодня — мне удалось обратить на себя внимание головы, а Гольтяев увел за собой (точнее сказать, за мной) остатки нашей сотни… В свою очередь, за крепкой, хорошо организованной и спаянной группой стрельцов, к спасительной бреши в кольце окружения потянулись сперва отдельные ратники, а затем уже и десятки, и сотни…
А там и целые приказы (вернее сказать, их остатки) пошли на прорыв! И пусть наиболее мелкие, отставшие группы все равно сгинули на подъеме… Но прорвавшиеся из окружения стрельцы сбились в кучу, перезаряжаясь на ходу — и периодически огрызаясь болезненными для татар залпами. Так до стены гуляй-города мы дружной гурьбой и добрались — навскидку, не меньше трети стрельцов, вышедших утром за стены табора…
Следовательно, я все сделал правильно.
— Пищаль-то где оборонил?
Утеря оружия… Ну блин, классика!
— На берегу. Из дымки на меня выскочил турок с бердышом, вот я пищалью-то с испуга и закрылся… А после драки с османом искать ее времени уже не было — вот, я топор и подхватил.
Глупо, конечно. Шапку можно было водрузить и на пищаль — и что мне сдалась эта секира⁈ Впрочем, в тот миг я действовал скорее по наитию — и времени на поиск отлетевшего в сторону оружия и вправду не осталось…
Я ожидал, что сотник вот-вот заорет на меня, выпуская раздражение за минувший бой — но вместо этого Сергий со вздохом опустился на подстилку, умастившись рядом со мной. И голос его зазвучал вовсе не грозно — а как-то надломлено, устало-надтреснуто:
— Да-а-а-а… Я думал, что сегодня суждено мне живота лишиться. Жаркая была драка — я таких на своем веку и не припомню… Чтобы и с янычарами перестреливаться — и натиск умелых рубак грудь в грудь сдерживать, когда нас конные татары окружают! Из приказных голов только один в строю и остался — остальные кто ранен, а кто и вовсе сгинул.