Мне осталось лишь просто кивнуть головой. Хотя мое участие в сече у подножия холма ограничилось одной единственной схваткой с янычаром — но мне ее оказалось более, чем достаточно! А потом уже просто везло — я счастливо проскочил между очагами безжалостной рубки, указав стрельцам дорогу к «окну», что открылось в кольцо татарского окружения… Но между тем, от полусотни нашей хорошо, если половина стрельцов уцелела за время сечи.
Хорошо, если половина…
— Воевода Воротынский приказал всех уцелевших стрельцов свести в два приказа. Один под началом головы, Степана Васильевича… А второй мне отдали — не иначе как воевода Шуйский похлопотал.
Последние слова сотника прозвучали как-то без особой радости и энтузиазма — но я нашел в себе силы преодолеть нахлынувшую после боя апатию, и деланно-восторженно поздравить:
— Заслужено, голова! Таких как ты воевод еще поискать надо… С чистым сердцем о том говорю — любой иной на твоем месте послал бы меня, а ты прислушался.
Сотник машинально кивнул — невесело, однако, заметив:
— Не прислушался бы я к тебе, так наверняка бы все уж сгинули… Толковый ты парень, новик — умный, рассудительный, грамотный. Но я ведь тебя даже десятником поставить не могу — новика над стариками сотни? Ты еще команд-то сам толком не запомнил — а как будешь командовать?
Наверное, в иное время и при иных обстоятельствах я бы огорчился бы и обиделся — но сейчас лишь равнодушно махнул рукой:
— За то, что командовать лез — и что слово свое поперек твоему ставил, а мы не наказал… Что прислушался, наконец — за то и благодарю. А что десятником не поставил — так я не в обиде, все понимаю.
Гольтяев согласно покивал:
— Матвей Иванович пойдет на сотню, Гюргий — на десяток… И ты свой десяток еще получишь — коли мы здесь уцелеем! И когда к нам молодых ребят приведут, новиков неоперенных…
Я согласно покивал головой — предложение головы весьма привлекательно, но матерыми стрельцами я командовать не смогу. Просто не примут они новика своим десятником… Так что все справедливо.
— А еще второй голова, Степан Васильевич, успел со мной по душам погутарить.
Последние слова сотника (хотя какого сотника? теперь уже приказного головы, «полковника»!) прозвучали как-то несколько двусмысленно, с затаенной тревогой — и я решился уточнить:
— И о чем же вы говорили?
Только теперь Гольтяев посмотрел мне прямо в глаза — испытывающе так, требовательно:
— Да о придумках твоих гутарили, Микита. Именно про «улитку», что мы в бою использовали… Откуда же я ее взял, как придумал? Голова мужик верткий, хваткий — он наперед думает. Мы в «гуляй-городе» без воды заперты, и еды нам на пару дней осталось… Да вокруг нас вся татарская орда во главе с Девлет-Гиреем! А все же Степан Васильевич думает описать все, что увидел, в челобитной государю — подав ее от нас обоих, и предложив изучать «улитку» во всех стрелецких приказах.
— М-м-м… Так это же и хорошо? Пусть учат — много наших ратников этот прием спасет, много наших врагов погубит.
Сотник согласно покивал — да после негромко заметил:
— Так то оно так… Но про тебя я говорить ничего не стал — памятуя про семью Новгороде. Пришлось грех на душу взять, соврать, что мы «улитку» сами в сотне и придумали… Однако же Степан Васильевич сметлив — не больно он мне и поверил.
Ну, вот теперь мне уже более-менее понятно, куда клонит Гольтяев, и к чему затеял сей разговор… Сердце легонько уколола обида на командира — мол, присвоил себе мою задумки! Но ведь обидка эта ни разу не рациональна — Сергий действительно попытался меня прикрыть… Тем более, что челобитную государю разве что приказной голова подать и может — фигуру меньшего масштаба там вряд ли станут слушать.
— Вот оно значит, в чем дело… Тогда можно обставить все так: ты заинтересовался рейтарами — да поговорил с кем из немцев, кто разумеет нашу речь. Расспросил его в общих чертах, как на закатной стороне воюют… Все дело в том, что наши наемники — всадники в вороных кирасах — они ведь также должны использовать «караколь» в бою*. Ну вот… А после ты хорошенько покумекал — и нашелся, как повторить сей прием уже с пешими стрельцами своей сотни. Вот и получается, что ты вроде бы и не соврал, — ибо сам придумал, как стрельцов строить и ряды менять. А вроде бы и объяснение сие вполне сойдет за правду.
Гольтяев только головой покачал, словно бы даже восторженно выдав:
— Вот это ты смекалист, сын купеческий! Ну, стало быть, так все и расскажу…