И не только деревьями…
— Мишка, ты кого привел? Это что за водяной⁈
Коротко хохотнув, с лежака, сложенного из все тех же ивовых ветвей и накинутого поверх татарского халата, поднялся среднего роста мужик с бритой головой. Криво усмехнувшись, он продемонстрировал рот с выщерблинами.
Но два выбитых зуба здесь соседствует со шрамом, протянутым через губы — и половину лица…
— Уймись, Щербатый. Это из посошного войска ратник — из тех, кто надолбы уже на степном берегу рубил. Последний выживший…
Щербатый промолчал, все так же криво усмехаясь — и посматривая на меня со смесью насмешки и интереса. Однако он опоздал с новой колкостью — заговорил второй казак, лениво раскинувшийся на лежаке:
— Так какой он ратник? Крестьянин лапотный — да и лапти свои где-то потерял, тетеря…
Если у Мишки борода русая, а у Щербатого так и вовсе светлая с рыжиной, то последний на поляне казак наоборот, имеет самый татарский вид. Черные, как смоль волосы — и такая же черная борода, и даже тонкие усики как у лучника, чья голова разлетелась от удара пули… Или все же не пули⁈ Ладно, сейчас это не столь важно.
А между тем, скользнув взглядом вниз, я вдруг случайно увидел в растегнутом вороте рубахи крепкий такой, деревянный крест — висящий на гайтане.
Неожиданно…
— Не суди, да не судим будешь, Колчан. Может, сей молодец и крестьянин — но дрался он на диво ладно. На моих глазах безоружным свалил татарина, уже замахнувшегося для удара саблей — и отметелил его до потери чувств! А второго так и вовсе топориком приголубил… И плыл на диво хорошо — ловко как нырнул на самое дно, а всплыл уж через несколько саженей. И как плыл! Я ведь такого раньше не видел…
— Ну, говорю же, водяной!
Щербатый вновь скалится — но я обращаю на него мало внимания, с интересом осматривая полянку. На последней устроено четыре лежака — значит, помимо Михаила, вставшего в дозоре у воды, еще один дозорный следит за происходящим с берега… А потом пары, как видно, меняются.
Толково…
Еще я зацепился взглядом за кривой лук — точно такой же, как и у татар. Последний ожидаемо покоится в саадаке возле лежки Колчана. В принципе, все логично… Также я замечаю две фитильных пищали — довольно-таки громоздких, длинных и явно неудобных для стрелка!
А потом вздрагиваю от оглушительного грохота, раздавшего со стороны брода…
Как ни странно, на сей раз никто не попытался меня подколоть на тему трусости; казаки разом посерьезнели, и улыбки слетели с их лиц. Мишка только коротко бросил:
— До середины брода татарва дошла…
После чего молча двинулся назад, к ивняку — оставив меня наедине с двумя не очень-то приветливыми казаками.
— Тебя хоть как звать-то, ратник?
— М-м-м… Никитой меня зовут.
— Микиткой что ли? Понятно… Я Щербатый, это Колчан — мы донские казаки, редко называем друг друга по имени. Чаще прозвищем!
— И ты теперь будешь Лапоть.
Мое новое прозвище лениво протянул Колчан, явно невзлюбивший меня с первого взгляда. Впрочем, мне не до обид — да и подобные проверки на вшивость я еще с армии помню… Однако же я с некоторым удивлением вспомнил, что павший Плотник назвал меня как раз «Микиткой». А кроме того, с не меньшим удивлением отметил, что у донских казаков были в ходу именно прозвища — как позывные у наших спецназовцев в современной армии… Да теперь уже и не только у спецов.
Случайно, впрочем, мой взгляд упал на небольшого размера котелок — висящий на треноге над едва тлеющими углями. Причем угли эти покоятся на дне ямки — соединенной, как видно, дымоходом со второй ямкой, уже поменьше. Классический костер разведчика, елы-палы! И вроде чем-то таким пахнет… Весьма вкусненьким — отчего живот мой предательски заурчал.
— Хоть лаптем обзовите, хоть пеньком… Пожрать только дайте.
Щербатый хохотнул словно бы даже с уважением — а Колчан с недоумением вскинул длинную, изогнутую бровь:
— Пожрешь вечером, коль заработаешь еду… Рыбу-то ловить умеешь?
— Конечно!
Я ответил без всяких сомнений, вспомнив свои частые летние рыбалки на прудах… Но тут же осекся — что-то мне сомнительно, что казаки именно удят рыбу!
Глава 2
«Не воином быть грех, но воинствовать для хищения — беззаконие».
Святитель Амвросий Медиоланский
Утром того же дня.
Сергий Гольтяев, сотник огненного боя, медленно перебирал четки, подаренные матушкой — сколько лет прошло с тех пор, и не сосчитать. Каждая деревянная бусина, отполированная временем и молитвами, была словно якорь, удерживающий его в бушующем море опасностей. Одна бусина — одна молитва святым. Смысл многократного повторения — вдумчиво проникнуть в суть, обратиться к Господу через молитву с незамутненным разумом и чистыми помыслами… Повторяя молитву, легче отстраниться от посторонних, суетных мыслей — чтобы дурные помыслы не пустили корни в мятущийся разум.