Впрочем, людей тех было не столь и много — а Токмаков ныне собрал в Москве всех, кто мог держать оружие в руках. Окрестных детей боярских и дворянские отряды — включая и стариков, и откровенных юнцов, способных все же поднять саблю… Также воевода бросил клич по монастырям — призывая под руку свою монахов, знакомых с ратным искусством и бывших некогда ратниками. Вскрыли и арсеналы — с коих выгребли все остатки оружия и брони, чтобы раздать людям, готовым драться на стенах Москвы.
А на оружейном дворе все эти дни не смолкал звон молотов и не стихал жар в плавильных печах…
Но, собрав пусть даже и три тысячи ратных (или просто оружных) людей, Юрий Иванович не рассчитывал отстоять Москвы от несметной татарской рати. Воевода доподлинно знал, что крымчаки прорвали оборону Берега — и справедливо догадался, что разворот степняков от Пахры обратно на юг имеет под собой вескую причину… Такой причиной могла быть лишь большая битва Девлет-Гирея с князем Воротынским — однако исход ее во многом предрешен. Воротынский — воевода опытный, «крымскую украйну» Московского царства знает лучше многих. Как и главного своего врага… А значит, примет схватку на хорошей позиции, прикрывшись гуляй-городом — и жерлами многочисленных пушек.
Вот только… Вот только хватит ли воеводе Большого полка запасов провизии и пороха на сколько-нибудь долгий срок⁈
Этот вопрос мучил Юрия Ивановича даже во сне — и теперь, донельзя обеспокоенный предчувствием грядущей катастрофы, он говорил с детьми боярскими прямо, без утаек:
— Помните, братья, чем обернулся прошлогодний набег? Горела Москва, горел стольный град наш — и в пожаре сгинули тысячи москвичей… Включая и деток малых, и жен, и родителей наших.
При этих словах щека стоявшего в задних рядах Василия Плещеева непроизвольно дернулась — и он начал понемногу протискиваться вперед…
— Так вот, браты… Ежели не помочь воеводе Воротынскому — тогда и стольного града нам не удержать.
— Но чем помочь мы сможем, воевода? У нас половину людей в седло не посадить — или слишком молоды, или уже чересчур стары… А оставшейся горсткой воев — разве сумеем сдюжить с татарами⁈ Побьют нас — и тогда поганые возьмут город без всякого труда! Но ведь о прошлом годе мурзы не взяли Кремля и Китай-города — так и сейчас поганые за стены каменные не пройдут!
— Верно Елисей! Дело говоришь!
— Мы жен и деток наших за стенами спрячем! В тесноте, да не в обиде!
— Отобьемся!
Воеводе отвечали дворяне, лишь недавно к Москве переселенные –и страшного прошлогоднего пожара не видевшие… А ведь тогда камень самих стен лопался от жара — а пытавшиеся улететь птицы падали замертво.
Прямо в огонь…
Потому воевода лишь хмуро покачал головой:
— Нет, браты. Не отобьемся… Но и ваша правда в том, что даже тысячей всадников татарам мы много не навредим. Посему… Посему мне нужен лишь один охотник — тот, кто вызовется выполнить мой наказ! Но сей муж должен знать, что обратного пути уже не будет — и суждено сему охотнику сложить голову… За правое дело.
Как же отчаянно забилось тогда сердце у Василия Плещеева! Едва прозвучали последние слова воеводы, как стремглав рванулся он вперед, распихивая впереди стоящих — один муж даже упал наземь, ругаясь и обещая проучить наглеца… Но сын боярский его не слышал, отчаянно завопив:
— Я! Я пойду!!!
Стоящие рядом расступились — а взгляды многих (включая и воеводы) скрестились на молодом парне, выглядящем лет так на двадцать старше своего возраста. Седой как лунь, с обезображенным ожогом лицом — год назад он потерял не только семью, но и три пальца на правой руке… Когда не помня себя разгребал горящие бревна там, где раньше стоял его дом. В те страшные мгновения Василию казалось, что его малолетний сын Дмитрий все еще зовет отца из-под завала.
Что он все еще жив — и так надеется на помощь отца…
Но когда Василий добрался до жены и ребенка — то увидел лишь обугленные страшным жаром тела, сплетенные в последние объятья. Елена до последнего прижимала к себе их чадо, надеясь защитить от огня собственным телом… С пожарища сын боярский вернулся уже совершенно седым.
Да, Василий Плещеев давно искал смерти — но в поход на татар отчаявшегося калеку не взяли. Зато на защиту столицы гребли уже всех подряд! Тем более, что сын боярский за последний год худо-бедно наловчился владеть сабелькой и левой рукой… Удержать же оперенный наконечник стрелы ему удавалось и уцелевшими пальцами правой.