Так что в следующий же миг первая стрела гонца сорвалась с тетивы, устремившись назад…
Мимо! Плещеев недовольно поджал губы, рванув из колчана вторую, резво натянул тетиву — звонко звякнувшую мгновением спустя… Но и эта стрела наверняка бы прошла мимо. Однако татарин, в коего целился Василий, отчаянным рывком шарахнулся в сторону, спасая себя! И срезень сына боярского полоснул точно по горлу крымчака…
— Знай наших, басурмане… А-а-а-а!!!
Уставший конь оступился — и гонец полетел наземь вместе с загнанным скакуном… С плеча сорвало суму с подметной грамотой — да и самого Василия крепко шарахнуло о землю. С трудом, он все же смог подняться на ноги — да вовремя! Взвился аркан, захлестнув шею гонца — но стоило веревке натянуться, как сын боярский перехватил ее отчаянным ударом сабли.
— Алга-а-а-а!
На Василия тотчас налетел еще один всадник — с высоко задранным над головой клинком. Впрочем, он лишь пугал его — надеясь сбить гонца с ног, протаранив конской грудью. Ибо татарин выполнял наказ старшого, приказавшего взять уруса живьем… Однако Плещеев умело рванулся в сторону, уйдя из-под конских копыт — и тут же ткнул широкой елманью в спину крымчака, для верность перехватив клинок обеими руками!
Укол наточенного с двух сторон сабельного острия вышел знатным. Он просадил и стеганный кафтан татарина, и плоть степняка, вонзившись в почку…
Но в тот же миг свет померк в глазах Василия. Булава татарского десятника рухнула со спины, угодив по затылку — сбив шелом с головы гонца и отправив самого Плещеева в небытие… Проснулся же он от дикой, жгущей боли — и отчаянно заревел:
— А-а-а-а-а!!!
…Девлет-Гирей лично пришел взглянуть на то, как допрашивают гонца урусов. До того страшными для хана были слова, изложенные в царской грамоте к воеводе Воротынскому!
Неужто опять Иоанн украдет у него победу — явившись на поле боя с многочисленной ратью⁈ Но ведь откуда ей взяться — после стольких-то лет войны в Ливонии… И прошлогоднего пожара, уничтожившего Москву⁈
Впрочем, войско урусов в тот день в огне же не погибло…
— Врешь, пес! Врешь! Говори правду!!!
Очередной раз огненный прут коснулся итак уже обожженного тела, остро и тяжело запахло жженой плотью… А гонец урусов страшно, протяжно завопил:
— А-а-а-а-а!
— Остановись! Ты замучаешь его до смерти…
Хан подался вперед — и палач с нижайшим поклоном подался в сторону. Одновременно же с ним и толмач изящно и подобострастно склонился перед своим повелителем:
— Переведи ему… Пусть ничего не боится — и расскажет правду. Действительно ли Иоанн идет с Новгорода? Каково его войско? Сколько дней царю потребуется, чтобы добраться ему до нас? И пусть ничего не боится — я милостиво приму слова храброго батыра… И награжу его за правду сверх всякой меры! Принесите холодного щербета и кумыс — и обещайте ему знатную службу в моем войске.
Девлет-Гирей умел играть милостивого и мудрого правителя тогда, когда это было выгодно — и надеялся, что ласковый и доброжелательный тон его действительно успокоит уруса… Но последний, выслушав перевод толмача, лишь криво усмехнулся:
— Отвечу… Я отвечу тебе всю правду, хан! Царь был уже в Москве, когда я покинул стольный град… И было у него десять тысяч детей боярских, три тысячи литовской шляхты, переметнувшейся на сторону государя… Также тысяча немецких всадников в черной броне — и две тысячи наемников, обученных огненному бою! А сверх того — пушкари с нарядом ливонских пищалей… Да три тысячи ратников собрал в царское войско воевода Юрий Токмаков! И выступили они аккурат за мной…
После чего гонец вдруг словно сошел с ума: он яростно и протяжно завизжал — заставив хана невольно отпрянуть назад:
— Так что сдохните! Все вы сдохните! Ироды, нехристи! Басурмане поганые… И ты сдохнешь, пес турецкий! Думал, не узнаю тебя, хан⁈ Сдохнешь ты! И на воротах московских подвесят тебя за ребро — да на крюк! И будет плевать в тебя каждый, кто пройдет мимо!
Конечно, толмач не рискнул бы перевести подобные слова Девлет-Гирею — ему ведь и собственная голова на плечах не жмет! Но хан понял общий смысл и без перевода — а гонец, словно в подтверждение своих слов, исхитрился плюнуть окровавленной слюной прямо в лицо татарского владыки!
И конечно, такого позора стерпеть было уже нельзя:
— Отрубить урусу голову!
— Слушаюсь, господи! Сейчас, сейчас…
Палач бросился к лежащему чуть в стороне клинку — а Василий, уже едва державшийся от боли, облегченно прикрыл глаза.