Это уже потом всякие Вишневецкие и иже с ними стремительно ополячились — во многом, кстати, благодаря деятельности иезуитов…
Но почему такие пустые глаза? Словно янычары пребывают не на поле боя — а где-то глубоко в себе? Невольно мне вспомнился орден хашашинов из Аламута… И ведь действительно, у янычар с асасинами много чего общего, если разобраться! Промытые с детства мозги — и влияние суфийского ордена Бекташи на идеологическую подготовку в корпусах «ени чери», что вполне можно назвать этакими «монастырями». И чего бы тогда не умереть в бою, если твердо знаешь, что погибаешь за правое дело — и что в посмертии тебя ждут дивные яства и прекрасные девы?
Особенно, если в жизни тебя заставляют придерживаться строгого целибата…
Турецкие барабаны вновь изменили ритм — как только дистанция между нами и врагом сократилась до полутора сотни метров. Янычары прекратили маршировать — встав плотной, непроницаемой стеной… Затем послышались протяжные команды — и турки принялись синхронно ставить бердыши в качестве подпорок, укладывая на них мушкеты.
А одновременно с тем из-за спин янычар в воздух вдруг взвились сотни стрел… Столь густо летящих, что татарские срезни будто закрыли собой само небо!
— Стрельцы — жде-е-ем!!! Пищальники с гаковницами — равняйтесь на пушкарей!
Но не успел еще стихнуть крик Гольтяева, как позади нас послышался утробный рев боевого рога:
— Огня-я-я-я!!!
Зычный приказ помора раздался, едва затрубил рог — совпав с точно такими же командами пушкарских голов, держащих оборону… Я еще успел уловить краткий миг шипения пороха — а потом по всей линии грохнуло так, будто сама земля дрогнула под ногами!
— А-а-а-а-а…
Перебивая «вату» в ушах, с вражеской стороны послышался страшный, но уже знакомый крик покалеченных картечью… Однако и в ответ грохнул залп турок — пусть не такой гулкий, но все еще довольно мощный!
И одновременно с тем над самой головой вдруг послышалось рассерженное гудение шмелей… Но я уже знаю, что так шелестят падающие сверху стрелы.
— Алга-а-а-а-а!!!
— А-А-А-А-А!!!
Тысячей глоток отозвался татарский боевой клич — и земля вновь дрогнула… Уже под десятками тысяч ног бросившихся вперед басурман!
Сердце мое опять ударило с перебоем — но я лишь крепче стиснул древко трофейного бердыша. Секунду назад я буквально всем своим нутром ощущал, как мушкетная пуля прошивает доски тура и вонзается в мою плоть… И одновременно с тем ждал, что жужжащие над головой срезни полоснут по лицу или шее!
Но стрелы вонзаются или в крепкий деревянный щит, или в землю за нашими спинами — кстати, теперь понятно, почему всадники откатились подальше от стены! А пули ответного залпа янычар ударили в стороне… Быть может, что против нас турецких «мушкетеров» целиком выкосила картечь помора.
Так что самые сильные свои страхи я успешно пережил… А человек — человек, это ведь уже не пуля или стрела.
Его можно и топором по шее!
— Прикладывайся! Полку крой…
Рано я про топор вспомнил… Стрельцы ведь еще не сказали своего слова! И вот теперь по команде Гольтяева десятки пищальные стволов легли в узкие бойницы туров — направленные в сторону врага. Осталось только дождаться, когда дым пушек хоть немного рассеется… Впрочем, сквозь темную пелену пороховой гари мне уже почудилось смутное движение.
И ведь не мне одному…
— Пали-и-и!!!
Ох, как рьяно и задорно грохнул стрелецкий залп — молодец Гольтяев, настоящий голова! Подпустил поближе — и встретил ливнем свинца! Вот теперь басурмане точно побегут…
— Алла-а-а-а-а!
Да как так-то⁈ По всем подсчетам поганые уже должны были повернуть от стены — и дать нам благополучно перезарядиться!
Уже в последний миг я перехватил древко топора правой рукой — примерно посередине его… Черный дым вновь заполонил все пространство перед стеной — но сквозь него уже явственно слышатся не только крики, но и шаги бегущих, и их тяжелое, надсадное дыхание. Так что пальцы на древке вновь начали подрагивать… А ведь как жаль! Как мне жаль, что «улитку» с ее поочередными залпами мы на сей раз не построили. Но пищальников итак мало осталось, и нас растянули уже тонкой линией по всей стене. Впрочем, будто в ответ на мои мысли сзади послышался вдруг чей-то отрывистый — и крепко приободривший меня крик: