На берегу шумела очередная тризна. Бочки и кувшины не успевали подносить. Разговоры велись в основном про христиан, еще стонавших на крестах. В них кидали кости, плевали, смеялись, крича: «Лучше бы вы верили в брагу, а не в распятие. Веселились бы сейчас с нами, а не висели на крестах!»
Тризна при свете костров продолжалась до глубокой ночи. Во всем хазарском войске казнили христиан. Их связывали, грузили на корабли и топили в мешках, чтобы не возиться потом с трупами. По пути на середину Волги их призывали отречься от Христа. Многие возвращались свободными.
Беловский с Венеславой наблюдали это все со стороны, сидя на одном из кораблей, наполовину вытащенном на берег. Венеслава была неравнодушной девушкой. Он помнил, как она потеряла сознание во время казни Тимофея. И сейчас она, боясь посмотреть на кресты, уткнувшись лицом в руку Михаила, тихо плакала. Весь день он рассказывал ей про Христа, про действительный смысл Распятия. Пересказывал Евангельскую историю. Венеслава живо переживала, спрашивала. Ей было непонятно многое. Например – почему апостолы не отбили Иисуса у римлян. Почему даже не попытались? Неужели смерть в бою за Бога их так страшила? Она искренне недоумевала на них. Это был позор, достойный, с ее точки зрения, самого страшного наказания. Она предположила, что если бы Христос пришел на Русь, а не к евреям и апостолы были бы русами, то они бы не позволили Его распять. В крайнем случае, полегли бы все до одного у его ног, защищая до последней капли крови своего учителя!
Над Волгой встала луна. Русы успокоились и уснули. Невероятно, но на крестах еще были живые. Иногда в воцарившейся тишине от них еще доносились тихие стоны или частое, хриплое дыхание.
Вдруг Мишке показалось, что его кто-то позвал по имени. Он насторожился, сказал всхлипывающей Венеславе:
– Тихо! Ты ничего не слышала?
Венеслава замолчала, приподняла голову и тоже прислушалась. Где-то далеко брехала собака, иногда ржали кони. В Волге время от времени плескалась крупная рыба, разбивая волнами зеркальное отражение луны. На фоне звездного неба зловеще торчали силуэты крестов с острыми, выпирающими коленями черкасов.
Прислушиваясь, они отчетливо услышали, как кто-то со стороны крестов тихо стонет:
– Михаи-и-ил!
Через некоторое время послышалось опять:
– Михаи-и-ил!
Беловский с Венеславой привстали.
– Михаи-и-ил! – простонал голос опять.
Мишка сошел на берег, прислушиваясь к голосу.
– Михаи-и-ил!
Осторожно ступая по песку, он пошел на голос. Венеслава вцепилась в его руку.
– Не ходи, мне страшно!
– Кто-то меня зовет. Ты слышишь?
– Слышу, но мне страшно!
– Оставайся здесь, я один схожу.
– Нет! Нет! Я не смогу! Одной мне еще страшней!
– Ничего не бойся. Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.
– Нет, не оставляй меня одну, – вцепившись похолодевшими пальцами в его запястье, шептала Венеслава, – это русалки тебя зовут. Не ходи!
– Нет, я пойду. Ничего не бойся. Это не русалки!
– Я не отпущу тебя! Ты не знаешь, русалки по ночам зазывают разными голосами молодцев, чтобы утопить и выпить горячую кровь. Им всегда холодно в воде. Они кровью согреваются!
– Сказки это все! Жди меня тут!
– Нет, я пойду с тобой! Мне страшно…
– Ну, пойдем вместе. Только не смотри на них.
– На кого, а? На кого не смотреть? Кто там? – дрожала она.
– На покойников не смотри. Смотри в ноги, поняла?
– Ага… Поняла… Не буду смотреть. Ты только меня не отпускай! Не отпускай меня, ладно?
– Ладно, ладно! Отпустишь тебя! Вцепилась как щука! Пойдем, только тихо! Хазары заметят – несдобровать нам!
Они осторожно, с остановками стали красться к крестам. Голос продолжал уныло звать:
– Михаи-и-ил…
Кресты стояли четырьмя рядами на расстоянии шести-семи шагов друг от друга. Резко пахло вытекшими из тел испражнениями, кровью и еще чем-то. Каким-то смертельным ужасом, холодным, обильным потом страха. Венеслава, дрожа всем телом, уткнувшись лицом в Михаила, брела, спотыкаясь в полуобморочном состоянии.