Где же ты, Господи? Почему не помогаешь? У меня больше нет сил – чувствовать такую боль! Изволь, Изволь! Почему ты оставила меня? Почему не заберешь обратно? Позови Саню! Что же это такое вы делаете, а? Ну, зачем вы это делаете? Прекратите! Изволь, не оставляй меня-а-а-а-а-а!
Видимо он потерял сознание. Потому что когда очнулся, солнце уже было в другой стороне. До вечера было еще долго. Лагерь жил своей жизнью. По Волге сновали какие-то суда, люди, не спеша, куда-то ходили, разморенные жарой. Сильно хотелось пить. Голова висела как-то на боку. Тело искривилось и низко опустилось. Колени неестественно согнулись почти до уровня прибитых ступней. Руки неимоверно вытянулись. Распятые люди, оказалось, не были похожи на привычное изображение Распятия. На самом деле распятые напоминают коленопреклоненного человека с воздетыми руками. Руки, чувствовалось, уже высохли там, где были прибиты. Завялились. Последняя влага из них ушла и сохранилась только где-то внизу. В скорченных, отекших ногах. Раны на ступнях тоже высохли. Как бы запеклись. На них сидело множество жирных мух. Дышать было тяжело. Рот не закрывался. Распухший язык, казалось, сильно увеличился и вывалился изо рта. На нем тоже кишели мухи, ежесекундно садясь и сгоняя друг друга. Страшно хотелось пить. Пить и дышать. Легкие умирали. Они горели. Они высохли. Это было очевидно. Они не могли существовать в таком положении. Грудная клетка почти не раздвигалась. Было больно дышать. Наверное, он скоро умрет. Все умирало. Кожа в ожогах и трещинах. Не проходила и жила только боль!
Когда же, когда же она кончится, эта страшная, не прерывающаяся ни на секунду боль! М-м-м-м-м-м-м-м-м! Бог мой…
Изволь, Изволь! Где ты? Изволь, Саня, я тут умираю! Один умираю! Я устал уже умирать! Не могу больше умирать! Вы же в силах это прекратить! Почему все оставили меня одного здесь, на вонючем берегу, среди вздувшихся, облепленных мухами покойников? Почему бросили? Почему я всем безразличен? Почему всем безразличны мои такие колоссальные, такие безразмерные ощущения, моя огромная боль! Почему никто из людей, которые ходят вокруг, не способны почувствовать, ощутить мою боль? Как же ее можно не почувствовать, не заметить, не услышать? Как же можно не заметить гору на своем пути? Ведь боли столько, что от нее стонет весь мир! Какие же вы люди – бесчувственные!
Почему никто не придет ко мне? Почему никто не поможет? Как можно человека оставлять одного в таком страдании? Почему он никому во всей вселенной не нужен, не интересен? Эй, кто-нибудь! Хоть кто-нибудь! Господи, прекрати мои муки!
Он почувствовал, что кто-то коснулся его ног. Ему было трудно посмотреть, мухи залепили склеенные коростами слез веки. Вот ведь как, и слезы бывают коростами! Но он все-таки пересилил себя и разодрал один глаз. Это была Венеслава… Она широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела на него, осторожно, как бы боясь поранить, вздрагивая, гладила ноги. – Венеславушка! Милая Венеславушка!
Она увидела его взгляд и осела возле его креста, прислонившись щекой к грубой древесине. – Мишенька! Она подобрала с земли нательный крест Тимофея и зажала его в кулаке. Михаил уже плохо понимал – что происходит. Все его сознание стало болевым ощущением. Оно как бы застыло с открытым для крика ртом и выло, не прекращая, на одной ноте – у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! Проходили бесконечные минуты, застывшие часы – у-у-у-у-у-у-у! Уже довольно безразлично сквозь копошащихся на засыхающем зрачке мух, он увидел, что подбежали русы, пытались оторвать Венеславу от креста. Но она сопротивлялась. Потом приходил Каган, смотрел издалека. Говорил, что наконец-то в армии не осталось ни одного христианина, ни одного коварного предателя. Теперь все будет хорошо! Но при этих словах к нему неожиданно подошла Венеслава и надела на себя крест Тимофея. Каган побагровел, но ничего ей не сделал, а только вонзил шпоры в бока лошади и умчался. Потом с верховьев Волги, там, где Русь, пришла огромная черная туча. Она была от края до края. Прискакал опять Каган, спешился, кричал, велел быстрее снять Михаила с креста. Когда его снимали, в Волгу со страшным треском ударила молния. Люди, снимавшие его с креста, попадали и уронили его тело.
Он упал, и стало легко. Боль прошла сразу и вся. Вся и везде! Ничего не болело! Ощущения – как в детстве! Легко! Какое же это счастье – ничего не ощущать! Он чувствовал, что спокойно может встать и пойти, и побежать! И он встал.
Странно, но никто не удивился этому. Правильно, все правильно, ведь он, наверное, умер! Именно поэтому на него не обращают внимания. В книгах и фильмах умершие люди обычно долго не могут понять, что они умерли, и пытаются заговорить с окружающими или как-то обратить на себя их внимание. Тупые режиссеры! Это же так быстро доходит! Перестал ощущать, и все!