– Я собиралась поискать здесь заодно платье и себе. Тут куча коллекций самых разных дизайнеров. Ты тоже могла бы присмотреть что-нибудь особенное, – ответила Теннисон, стараясь быть дипломатичной. Она устала от этой враждебности. Хорошо, возможно, вполне заслуженной, но неужели Мелани не надоело злиться? Сколько еще можно стервозничать?
– Я видела ценники, пока мы сюда шли. Две тысячи долларов за простенький сарафанчик? Нет уж, спасибо. – Мелани достала телефон и принялась тыкать в экран.
– Но это ведь свадьба твоей дочери! Ты же не купишь по дешевке какую-нибудь дрянь на распродаже в Шривпорте?
Мелани подняла взгляд.
– Кто ты теперь такая, что тебя не устраивают платья из «Диллардс»? Раньше ты была от них в восторге, помнишь?
Теннисон пристально на нее посмотрела.
– Я могу быть той, кем хочу. Не больше, не меньше.
– Да? Это кем же? Той, кто порхает как стрекоза и ничего не делает? Ты вообще в своей жизни работала? Или вся твоя карьера – выходить замуж за богатых мужчин и тратить их деньги? А может, нескончаемый марафон по питью шампанского? – Мелани со значением кивнула на пустой бокал на столике по соседству.
– Я люблю шампанское, и что?
– Да уж, это всем известно. Как и то, что ты ходячая реклама пластической хирургии. А еще у тебя прекрасно получается выставлять других на твоем фоне дурно одетыми и… толстыми. Если ты ради этого вернулась в Шривпорт – продемонстрировать всем свое богатство и вульгарность, – то у тебя отлично получилось!
Теннисон рассмеялась, хотя слова Мелани ударили ее, словно кастетом в живот. Ох.
– Завидуешь, Мел?
– Тебе? – Бывшая подруга один в один скопировала излюбленное выражение лица своей мамаши – подбородок поднят, в глазах лед. – Было бы чему.
– Завидуешь, завидуешь. Невооруженным глазом видно. Только тебе нравится быть мученицей, которая все на себе тащит. Нравится, когда в родительском комитете все приговаривают: «Это надо Мелани попросить, она со всем справится»? Наверняка втайне кайф ловишь, когда для детей в лепешку расшибаешься, или подаешь в хрустальных вазочках красиво нарезанный арбуз, или огородик разводишь, от которого никакой пользы. Даже когда куришь исключительно тайком, чтобы все продолжали считать тебя идеальной женой и матерью. Вот только… Господи, Мелли, какая же ты скучная!
Та пошла пятнами.
– А ты – пустышка, кукла, которая невесть что из себя строит и обожает сорить деньгами! Как и все нувориши, впрочем. Бедняжка, ничего другого-то и не умеешь, верно?
Ну ладно, хочешь жесткой игры – получай.
– По крайней мере, у меня есть секс. А ты, бьюсь об заклад, с президентства Обамы Киту не сосала.
Мелани кровь бросилась в лицо.
– Зато ты наверняка бы не прочь, правда?
– О, милая, я пробовала, меня этим не удивишь.
Бывшая подруга раскрыла рот, словно вытащенная из воды рыба, но сказать больше ничего не успела – в комнату вернулись Эмма и Бекки.
Теннисон и Мелани повернулись, и у обеих расширились глаза, когда невеста предстала перед ними во всем великолепии. С первого взгляда было понятно – на сей раз платье точно то самое. Лицо Эммы выражало чистый, неподдельный восторг. Бекки тоже выглядела довольной собой. Ей в самом деле было чем гордиться – наряд подходил идеально и сидел так, будто его шили на заказ. Ступив на возвышение, Эмма поймала в зеркале взгляды матери и будущей свекрови.
– Ну, что скажете?
Мелани резко опустилась, почти упала на мягкий стул, и Теннисон, повернувшись и увидев лицо бывшей подруги, ощутила, что гнев отступает. Нельзя было не почувствовать, что значит для нее этот момент. От вида Эммы буквально дух захватывало.
– Это… ох, оно… простите, я… – Мелани замахала руками перед лицом, пытаясь прогнать выступившие слезы.
– Мам, ну не плачь! – улыбнулась дочь, качая головой.
– Не могу сдержаться. Ты в нем само совершенство, – проговорила Мелани, шмыгая носом. Сейчас соплями все заляпает. Теннисон сунула ей другую салфетку. И еще пяток. Себе тоже одну взяла.
– Смотрится просто исключительно, как вы сами видите.
Бекки обошла сзади и слегка расправила платье, хотя этого и не требовалось. Многослойный тюль лежал идеально, немного напоминая балетную пачку. Нижняя кромка была чуть неровной, едва заметно приподнимаясь спереди. Нежно-розовые цветы легкими, воздушными мазками сбегали по лифу на юбку.
– Ты будешь надевать вуаль?
Эмма повернулась к зеркалу.
– Я собиралась, но теперь думаю, что здесь больше подойдет что-то с цветами, в одном стиле с платьем, или, возможно, с драгоценными камнями. Не диадема, конечно… Может, гребень в волосах? Я пока не уверена.