Эдуард наклонился, рассмотрел. Кивнул — уважительно, но без воодушевления.
— Ар-деко для графини Воронцовой. Геометрические линии, бриллиант с обрамлением из сапфиров, ступенчатая оправа. Более современно, более дерзко. Графиня была в восторге — говорит, что не снимает с руки даже в ванной.
— Интересно…
— Романтичный стиль для баронессы Строгановой. Бриллиант в окружении мелких камней, золотая оправа с гравировкой.
— Красиво, но слишком нежно.
— И минимализм для княжны Юсуповой. Крупный изумруд, простая платиновая оправа.
Эдуард долго рассматривал фотографии. Потом указал на ар-деко:
— Что-то вроде этого. Но с чем-то особенным. Алла любит всё необычное.
Почему его голос казался мне печальным?
— Понял, — сказал я. — Подберём.
Я закрыл папку и посмотрел на Эдуарда.
Он сидел, ссутулившись — военная выправка куда-то подевалась, словно из него вынули стержень. Смотрел на фотографии так, будто это был не снимок украшения, а приговор военно-полевого суда. Для человека, заказывающего кольцо для любимой женщины, — мягко говоря, нехарактерное поведение.
Я принял решение. Возможно, непрофессиональное. Но я никогда не был человеком, который делает красивые вещи для некрасивых ситуаций и закрывает на это глаза.
— Эдуард Антонович, — сказал я. — Простите за прямоту. Но вы не выглядите счастливым. Что не так?
Он вздрогнул. Поднял на меня глаза — и в них было что-то такое, что бывает у людей, когда их спрашивают о том, о чём они давно хотели поговорить, но не решались.
— Да, мы с вами не близкие друзья, — продолжил я мягче. — Но между нами есть взаимное уважение. И я не просто ювелир — я мастер, который вкладывает душу в камень и металл. И я должен понимать, с чем имею дело.
Эдуард долго боролся с собой, потом тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Вы проницательны, Александр Васильевич. Что же…
Он открыл глаза и заговорил:
— На этом союзе настаивает мой отец. Вы ведь уже знакомы с ним и знаете, каков он.
О да, я прекрасно его помнил. Антон Яковлевич Майдель — человек, который предложил мне десять тысяч рублей за спасение жизни единственного сына и искренне полагал, что это щедро для «купчишки». Человек, для которого «не терпеть возражений» было не чертой характера, а жизненной философией.
— Строгий, — продолжал Эдуард. — Суровый. Его слово — закон для всей семьи. И мать Аллы Михайловны — графиня Самойлова — тоже горячо выступает за этот брак. Этот союз кажется им выгодным. Мы, Майдели, имеем положение при дворе, деньги, влияние. Самойловы — старый графский род. Да, Алла станет баронессой, а не графиней. Но в наше время иной барон богаче и влиятельнее иного князя…
Он помолчал. Потом продолжил — тише, осторожнее.
— Я искренне восхищаюсь Аллой. Она блестящая девушка — умная, красивая, образованная. Но восхищение — это не любовь. И уж точно не основа для брака. Мы слишком разные.
Я едва не поперхнулся кофе. Слышать такое из уст Эдуарда было неожиданно.
— В чём? — спросил я.
— Во всём, Александр Васильевич, — вздохнул барон. — Алла обожает светские мероприятия — балы, приёмы, театры. Я их ненавижу. Терплю из-за службы, но для меня каждый раут — пытка. Она любит город — Петербург, Москву, Милан, Париж, эти шум и суету. А я после отставки мечтаю о тихом поместье, природе, охоте, рыбалке. Алла живёт искусством, культурой, разговорами. А мне нужны тишина и простота…
Он опустил руку.
— И самое болезненное. Я не готов к детям. Хочу сначала добиться чего-то самостоятельно, встать на ноги без отцовской протекции. А от нас с Аллой будут ждать наследников сразу после свадьбы. Отец прямо сказал: «Мне нужны внуки, Эдуард. Желательно — вчера». Как будто дети — это поставка снарядов, которую можно запланировать и оформить по накладной.
Он замолчал, но вскоре добавил ещё тише:
— Я знаю Аллу с детства. Наши семьи дружат много лет. И я боюсь — по-настоящему боюсь, — что этим поспешным браком родители испортят нам обоим жизнь. Алла будет несчастна в провинциальном поместье. Я буду задыхаться в светской клетке. И через пять лет мы превратимся в тех супругов, которые разговаривают друг с другом только при гостях.
— Отец не верит, что из вас выйдет толк, — сказал я. Не вопрос — утверждение.
Эдуард посмотрел на меня — удивлённо, потом горько.
— Именно. Считает, что природа на мне отдохнула. Поэтому и торопится с внуками — надеется, что из них вырастут более достойные Майдели.