Графиня отпила чай, поставила чашку на блюдце — аккуратно, без единого стука фарфора — и посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого хотелось проверить, все ли пуговицы застёгнуты.
— Скажите, Александр Васильевич, — произнесла она, — вы ведь хорошо знакомы с моим внучатым племянником? С бароном Эдуардом фон Майделем?
Вопрос прозвучал невинно, словно графиня не была в курсе нашей с Эдуардом интересной истории.
— Имел честь, — ответил я. — Мы познакомились при определённых обстоятельствах, а затем он помог с поставками через господина Базанова. С тех пор мы поддерживаем ровные отношения.
— Ровные отношения, — повторила графиня. — Хорошо. Потому что-то, что я собираюсь вам рассказать, касается Эдуарда. И мне важно, чтобы вы отнеслись к моим словам с должным вниманием.
Она замолчала. Огонь в камине потрескивал. За окнами скрывшаяся ото льда Фонтанка несла свои свинцовые воды, равнодушная к людским интригам.
— Вы знаете, что его отец, Антон Яковлевич планирует женить Эдуарда на Алле Самойловой?
Второй разговор на эту тему за сутки. Совпадение, которое совпадением не было. Я чувствовал, как натягиваются невидимые нити, связывающие людей и события в одну паутину. Впрочем, лицо моё осталось неподвижным.
— До меня доходили слухи, — уклончиво ответил я.
— Слухи. — Графиня произнесла это слово так, будто отщипнула засохший лепесток с розы. — Это не слухи, молодой человек. Это план. Продуманный, согласованный и практически утверждённый. Антон Яковлевич и мать Аллы — графиня Самойлова — уже обсудили условия. Осталось кольцо и объявление.
Она смотрела на меня, и в её глазах была та же стальная ясность, которую я видел у опытных шахматистов. Игрок, который видит доску на десять ходов вперёд.
— Так вот, Александр Васильевич, — медленно произнесла старуха. — Я категорически против этого брака.
Я ждал. Графиня была не из тех, кто бросает заявления без аргументов.
— Не потому что Алла плоха, — продолжила она. — Напротив, девочка прекрасна — умна, образованна, хороша собой, любит блистать. Но именно поэтому она и Эдуард — худшая пара, которую можно себе вообразить. Они оба будут несчастны. Я это вижу. Я это знаю.
Последние слова она произнесла тише, и в её голосе проступило что-то, чего я раньше не слышал. Не слабость — нет. Скорее, отзвук старой боли, которую время не стёрло, а лишь отполировало до блеска.
— Меня выдали замуж в девятнадцать лет, — сказала графиня. — За человека, которого выбрал мой отец. Граф Шувалов был из прекрасной семьи, с положением, с деньгами. На бумаге — идеальная партия. — Она усмехнулась, но без тени веселья. — На деле — игрок, пьяница и большой любитель балетного искусства. Причём балетного в самом буквальном смысле — его интересовали исключительно балерины. Преимущественно молодые.
Огонь в камине щёлкнул. Графиня смотрела на пламя, и тени играли на её лице.
— Господь забрал его раньше, чем он успел промотать всё состояние и окончательно испортить мне жизнь. — Она снова повернулась ко мне. — Мне повезло. Но я не намерена полагаться на везение, когда речь идёт об Эдуарде.
Я молча кивнул. Что тут скажешь? Женщина, которая прошла через ад и вышла с титулом, состоянием и характером, способным гнуть подковы, — имела полное право не хотеть подобной судьбы для близких.
— Антон Яковлевич слеп, — продолжала графиня. — Он видит только выгоду. Самойловы — старый графский род, имеющий связи и влияние. Ему нужен брак сына с титулованной аристократкой, чтобы укрепить положение Майделей в обществе. А то, что его сын и невестка через пару лет возненавидят друг друга… Этим он готов пренебречь. «Притрутся» — так ведь говорят?
Она произнесла последнее слово с такой брезгливостью, будто ей предложили надеть чужие туфли.
— Не притрутся, Александр Васильевич. Я знаю. Если Эдуард женится неудачно — а этот брак будет неудачным, я ставлю на это всё своё состояние, — дело кончится скандалом. Возможно, разводом. А развод в нашей среде — это даже не позор. Это катастрофа. Репутация всей семьи — в пыль. Антон строит дом на песке и думает, что это бетон.
Она замолчала. Я по-прежнему ждал, немного удивлённый внезапными откровениями старухи. Графиня уж точно не была из тех людей, кто делится переживаниями ради сочувствия. Она медленно подводила меня к чему-то конкретному.
Графиня поставила чашку — снова беззвучно, — выпрямила спину и посмотрела на меня в упор.
— Мне нужна ваша помощь, Александр Васильевич.
Я не торопился с ответом. Пауза повисла между нами, как невидимый мост, по которому ещё предстояло решить — идти или нет.