На полторы секунды — получилось. Я увидел это: мерцающую, неровную, дрожащую, но цельную многослойную сферу. Она светилась четырьмя цветами — синеватый, зеленоватый, оранжевый, прозрачно-белый.
Потом воздушный слой лопнул. За ним посыпался огненный. Водяная оболочка продержалась ещё секунду — и опала.
Волна Барсукова ударила в грудь. Отец отлетел назад, споткнулся о вздыбленную плиту и сел на пол — тяжело, с выдохом, который был наполовину стоном, наполовину руганью.
— Достаточно, — сказал Барсуков.
Я уже шёл к отцу. Василий сидел на полу, лицо было серым от усталости, мокрая рубашка прилипла к телу. Дышал он так, будто только что пробежал спринт.
Но глаза — глаза горели. Тем самым упрямым огнём, который я знал за ним с самого начала.
— Я держал её, — хрипло сказал он. — Полторы секунды. Я держал полноценную четырёхслойную сферу.
— Держали, — подтвердил Барсуков, подходя. В его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения. — Кривую, но держали.
Он протянул отцу руку. Василий ухватился за неё и поднялся — тяжело, с кряхтеньем, как будто ему не пятьдесят с небольшим, а все сто.
— Сядьте, — Барсуков указал на скамью у стены. — И вы тоже, Александр Васильевич. Поговорим.
Мы сели. Барсуков остался стоять — привычка, видимо, была из той же категории, что и лаконичность.
— Буду честен, — начал он, и по тону было ясно, что сейчас прозвучит не то, что хотелось бы услышать. — Воздух — ваша дыра. Каждый раз, когда нужно добавить воздушный элемент к остальным трём, вся конструкция сыпется. Воздушные контуры нестабильны, рассеиваются в первые секунды. И это тянет за собой всё остальное — потому что на девятом ранге все четыре стихии должны работать как единое целое, а не как четыре отдельных фокуса.
— Сколько? — спросил я. — При нынешнем темпе?
Барсуков посмотрел на меня, потом на отца. Решал, смягчить или нет.
— При нынешнем темпе тренировок Василий Фридрихович будет готов к экзамену через четыре-пять месяцев. Сентябрь, может быть — октябрь.
Четыре-пять месяцев. Конкурс — двадцатого июня. Промежуточная проверка — пятнадцатого апреля. Математика была безжалостна.
Отец опустил голову. Не от поражения — от осознания масштаба задачи.
— Есть вариант, — сказал я.
Барсуков повернулся. В его взгляде читалось настороженное любопытство — как у человека, которому предлагают обойти закон физики.
— Интенсивный формат. Тренировки каждый день, по два часа. Плюс дополнительные сессии — со мной. Я могу работать с отцом над воздухом отдельно.
Барсуков нахмурился.
— Каждый день — серьёзная нагрузка. Работа со стихиями истощает не только тело, но и резерв. При ежедневных тренировках вероятна перетренированность. Резерв начнёт восстанавливаться медленнее, эффективность упадёт. Откат на месяц — вполне реальная перспектива.
— Мы будем чередовать нагрузку, — возразил я. — День — стихии, день — мелкие отработки и восстановление. Контроль резерва после каждой сессии. При первых признаках истощения — снижаем темп.
Барсуков побарабанил пальцами по скрещённым рукам. Думал. Потом кивнул — медленно, как человек, который соглашается против своего обыкновения.
— Хорошо. Но условие: при первых признаках перетренированности — откат к щадящему режиму. Без обсуждений.
— Договорились, — сказал отец. Голос был хриплым от усталости, но твёрдым.
Барсуков посмотрел на него — долго, оценивающе. Потом едва заметно кивнул. Не похвала. Уважение. К человеку, который мог бы сдаться — и не сдался.
— Завтра в семь утра, — сказал тренер. — Не опаздывайте.
Глава 10
Вечером мы с отцом вернулись в мастерскую на Большой Морской. Тренировка у Барсукова выжала из Василия остатки сил — в машине он молчал и смотрел в окно, а по лестнице поднимался медленнее обычного. Но когда я предложил отложить работу до утра, отец отмахнулся с таким выражением лица, словно я предложил ему надеть женское платье.
— Не дождёшься, — буркнул он, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. — Что ты хотел показать?
Я закрыл дверь мастерской. Проверил, что Воронин и Егоров ушли, Лена была наверху.
— Есть один приём работы с воздухом, — начал я. — Нашёл его в старых книгах в библиотеке в Швейцарии. — Привычная легенда, которую отец давно перестал подвергать сомнению. Сын много читает — что тут странного? — Суть контринтуитивна, поэтому предупреждаю: первая реакция будет — «это чушь».