Впервые за всё время Барсуков назвал срок, который вписывался в наш график. Не с запасом — впритык, по лезвию, с точностью до недели. Но с этим уже можно работать.
— Понял, — сказал я. — Благодарю, Фёдор Владимирович.
Барсуков кивнул.
— Ваш отец — упрямый человек, — добавил он. Это прозвучало не как жалоба и не как комплимент. Скорее — как констатация природного явления. Вроде «вода мокрая» или «камень тяжёлый».
— Семейная черта, — ответил я.
— Я заметил, — отозвался тренер и позволил себе нечто, отдалённо напоминающее усмешку, и ушёл в подсобное помещение.
Аудиенция была окончена.
Я помог отцу подняться, и мы вышли на улицу. Мартовский Петербург встретил нас сырым ветром с Невы и серым небом, которое, впрочем, было уже не зимне-серым, а весенне-серым — тонкая разница, которую понимает только человек, проживший в этом городе достаточно долго.
Штиль ждал у машины. Увидев нас, открыл заднюю дверь и молча отступил.
В машине отец откинулся на подголовник и закрыл глаза. Молчал минуту, а потом, не открывая глаз, произнёс:
— Твоя спираль работает, Саша. Без неё я бы топтался на месте ещё полгода.
— Это не моя заслуга, — ответил я. — Ты сам пробил этот барьер. Метод — всего лишь инструмент. Голова и руки ведь твои.
Отец открыл глаза и посмотрел на меня, усмехнулся.
— Дипломат из тебя вышел бы отличный. Впрочем, из тебя что угодно бы вышло отличное — ты весь в мать.
Я перевёл разговор на практику — сантименты имеют свойство расползаться, как плохо закреплённый воздушный контур. Лучше замкнуть их в конкретику.
— Девятый ранг нужен не как медаль на стену, отец. Настройка артефактных контуров на яйце потребует мастера девятого ранга. Без этого комиссия может отклонить работу по формальным основаниям. Барсуков говорит — конец мая реально. Значит, у нас есть окно.
Отец кивнул. Штиль вырулил на Каменноостровский проспект. За окном проплывали особняки и деревья, ещё голые, но уже с набухшими почками — весна подкрадывалась к городу, как вор к ювелирной витрине: осторожно, но неотвратимо.
— Кстати, Саша, — отец вдруг сменил тон. Усталость никуда не делась, но в голосе появилась деловая нотка — та самая, которую я научился распознавать за полтора века общения с людьми, принимающими решения. — Есть ещё один вопрос, который мы откладывали слишком долго.
— Слушаю.
— Твой ранг. Точнее — его отсутствие.
Я промолчал. Знал, к чему он клонил.
— Ты сейчас формально — шестой ранг, — продолжал отец. — Для текущих задач мастерской этого хватает. Работа с самоцветами низшего порядка, базовые контуры, вспомогательные операции. Но для императорского заказа этого недостаточно.
Я посмотрел в окно. Мимо проплывала Петровская сторона — деревья, ограды, тишина. Где-то там, за этими оградами, стояли особняки, в которых люди не знали проблем с бюрократией. Или, по крайней мере, имели достаточно слуг, чтобы не замечать их.
Полтора века опыта. Девятый ранг в прошлой жизни. Руки, которые создавали шедевры для императорских дворов Европы. А формально — шестой ранг и отсутствие допуска к камням, которые я мог бы огранить с закрытыми глазами.
Абсурд, но таковы правила. И если я хочу выиграть по правилам — придётся по ним играть.
— Ты нужен мне на проекте, Саша, — вздохнул отец. — Не только как координатор, но и как мастер. Я намерен поручить тебе контроль работ с самоцветами среднего порядка. Но без седьмого ранга это невозможно.
— Значит, будет, — отозвался я. — Когда ближайшая сессия?
— Через две недели. Нужно подать заявку через Гильдию.
Полтора века назад я принимал экзамены. Теперь — сдаю. Жизнь, при всей своей предсказуемости, иногда умеет изобретать изысканные формы иронии.
— Хорошо. Сегодня же подам заявку. К теории я подготовлюсь за три вечера. Практика… — я позволил себе улыбку, — надеюсь, не подведёт.
Отец покачал головой. Он, разумеется, не знал, что для меня экзамен на седьмой ранг — примерно то же, что для шахматного гроссмейстера сдать нормативы по шашкам. Но пусть думает, что хочет.
— Я горжусь тобой, Саша, — сказал он негромко. — Но как отец обязан напомнить: не зазнавайся. На экзамене бывает всякое. Тем более что в комиссии наверняка будет Бертельс.
— Не буду, — пообещал я. И это была чистая правда: зазнаваться я перестал примерно в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, когда один мой шедевр раскололся на части из-за микроскопической трещины в рубине, которую я не счёл нужным проверить повторно. С тех пор — только внимательность и штангенциркуль.