Он открыл ящик под столом и достал плоскую бархатную шкатулку тёмно-синего цвета и оставил передо мной.
— Ваш камень — внутри.
Я посмотрел на шкатулку. Потом — на Бертельса. Тот сидел с непроницаемым лицом.
Наверняка он участвовал в выборе камня.
И наверняка выбрал что-нибудь с подвохом.
Глава 17
Я открыл шкатулку.
На тёмно-синем бархате лежал опал. Благородный, с переливами голубого, зелёного и молочно-белого — камень играл на свету, как осколок мартовского неба, пойманный и заключённый в овальный кабошон.
Около двух с половиной карат, чистый, без трещин и помутнений. Опалесценция — яркая, живая, с тем глубинным свечением, которое невозможно подделать и которое отличает благородный опал от его бесчисленных бледных родственников.
Красивый камень. Очень красивый.
И очень непростой.
Я взял опал пинцетом и поднёс к свету. Под лупой он выглядел ещё эффектнее — переливы цвета ускорялись, менялись, как северное сияние в миниатюре. Поверхность — гладкая, без царапин и сколов. Ювелирно камень был безупречен.
Теперь — главное. Потенциал.
Я закрыл глаза и потянулся к камню стихией воздуха. Сенсорный контакт — как рукопожатие: сразу понимаешь, с чем имеешь дело.
Опал отозвался. Потенциал немалый. Камень был сильным, живым, отзывчивым. Это не тот дохлый аметист из второго задания и не мёртвый гранат. Нет, это был рабочий самоцвет с серьёзной магической ёмкостью.
Но…
Всегда есть «но». Особенно если камень выбирал Бертельс.
Магия в опале пульсировала. Не ровным потоком, как в хорошем топазе или турмалине, а волнами — то разгораясь, то затухая, без ритма и предсказуемости. Как пламя свечи на сквозняке.
Нестабильный камень. Не дефектный — природный. Опалы вообще славились капризным нравом, но этот экземпляр был особенно своенравен. Породистая лошадь с характером: мощь есть, а управляемость под большим вопросом.
Вот он, подвох.
Я мысленно снял шляпу перед Бертельсом. Николай Евгеньевич не стал подсовывать мне откровенно плохой камень — это было бы слишком грубо, и Ковалёв с Савиным заметили бы подлог. Нет, он выбрал камень, который был хорош — но требовал нестандартного подхода. Ловушка для тех, кто работает по учебнику.
Впрочем, я давно учебников не читал. Я их в прошлой жизни писал.
Я положил опал на бархат и начал перебирать варианты. Привычка полуторавекового мастера — не бросаться к верстаку, а сначала просчитать всё в голове.
Артефакт усиления стихии? Нет. Нестабильность опала даст непредсказуемые скачки мощности. Владелец активирует артефакт, ожидая лёгкий ветерок, — а получит шквал, сносящий мебель. Или наоборот: рассчитывает на порыв, а камень в этот момент решит вздремнуть. Непредсказуемость в усилении — прямой путь к несчастному случаю.
Защитный артефакт? Ещё хуже. Защита должна быть ровной и надёжной. А этот камень будет «мигать», оставляя дыры. Боевой? Даже думать нечего. Неконтролируемый выброс в бою — и пострадает кто угодно, включая самого владельца.
Я отсёк три варианта и остался с четвёртым. Единственным, на который не влиял недостаток камня.
Артефакт-аккумулятор. Сбор рассеянной энергии воздушной стихии из окружающего пространства, накопление в резерв, выдача по запросу владельца. Концентратор.
Пульсации камня действовали как насос: при каждом «вдохе» опал затягивал стихийную энергию из воздуха, при каждом «выдохе» — проталкивал её в накопительный контур. Чем сильнее пульсация — тем активнее сбор. Нужно было только обуздать этот процесс, не дать камню «расплескать» собранное.
Золото — единственный правильный выбор металла. Металл концентрации и подпитки. Идеальный партнёр для аккумулятора: удерживает энергию, не рассеивая, и усиливает накопительные свойства камня.
Артефактные контуры — двойная замкнутая схема. Первый контур — рабочий: сбор энергии из пространства, направление к камню, накопление, выдача по запросу. Замкнутый цикл, как кровеносная система: артерии и вены, вход и выход. Второй контур — стабилизирующий: замкнутая спиральная петля вокруг камня, гасящая пульсации. Тот же принцип, что в моём воздушном щите, — вращающаяся структура, которая поглощает скачки и выравнивает поток.
Я поднял голову и посмотрел на комиссию.
— Буду делать кулон для воздушной стихии, — объявил я. — Золото, двойной замкнутый контур.
Ковалёв кивнул. Савин — тоже. Бертельс не шевельнулся, но в его глазах мелькнуло нечто, похожее на настороженность. Он ожидал, что я начну мучиться с выбором. Быстрое и точное решение — не то, на что он рассчитывал.