Ковалёв пожал мне руку с тем особым нажимом, которым старые мастера приветствуют молодых и подающих надежды, и пригласил меня наверх — оформить документы.
Кабинет председателя Гильдии на втором этаже был таким, каким ему и полагалось быть: старинная мебель тёмного дерева, стеллажи с реестрами до потолка, портреты в золочёных рамах. На стене напротив окна — витрина с изделиями. Музей в миниатюре.
Пока я допивал кофе, помощник принёс документы.
Новый сертификат на гербовой бумаге с водяными знаками, печатью Гильдии и тремя подписями членов комиссии. Удостоверение члена Гильдии в сафьяновой корочке — с обновлённой записью: «Седьмой ранг, право работы с самоцветами среднего порядка».
— И, разумеется, ваш новый знак отличия, — Ковалёв открыл плоскую коробочку, обитую бордовым бархатом.
Я посмотрел на знак, и, даже при моём опыте, оценил работу.
Это был стандартный для знаков Гильдии равноконечный крест. Каждый луч соответствовал одной из четырёх стихий и был украшен двумя самоцветами среднего порядка. Луч огня — гранат и циркон, тёплые красно-оранжевые тона, как угли в камине. Луч воды — аквамарин и берилл, холодная сине-зелёная гамма, как глубина зимнего моря. Луч воздуха — топаз и опал, голубые переливы, как небо. Луч земли — аметист и турмалин, глубокий фиолетовый с зеленоватым отливом, как вечерние тени в горах.
А в центре, на пересечении лучей, — крупная круглая шпинель пурпурного цвета. Универсальный камень-усилитель среднего порядка, подходящий для всех стихий. Она связывала четыре луча воедино.
Девять камней. Четыре стихии. Один крест. И — артефакт: общеукрепляющий, мягкого действия. Носишь на лацкане — он работает, поддерживая стихийный баланс и тонус владельца. Красиво и функционально.
Ковалёв лично прикрепил знак к лацкану моего пиджака. Отступил на шаг, окинул взглядом — как художник, оценивающий набросок.
— Носите с честью, Александр Васильевич, — сказал он. — Вы это заслужили.
— Благодарю, Иван Петрович.
— И если позволите — личный совет, — он чуть понизил голос. — Не останавливайтесь. Мне редко доводится видеть такой уровень мастерства у молодого артефактора. У вас большое будущее. Впрочем, от члена семьи Фаберже иного и не ожидают.
Я улыбнулся и пожал руку Савину — тот, кажется, был искренне рад результату и даже позволил себе улыбку.
В коридоре у окна стоял Бертельс.
Ждал ли он меня или просто задержался — сказать трудно. Но увидев новый знак на моём лацкане, кивнул. Сухо, формально.
— Поздравляю, Александр Васильевич, — произнёс он голосом, в котором каждое слово звучало так, будто его извлекали клещами.
— Благодарю, Николай Евгеньевич, — ответил я с улыбкой. Вежливой — ровно настолько, чтобы не оставить повода для претензий. И довольной — ровно настолько, чтобы Бертельс взбесился ещё больше.
На Миллионной прогуливались люди, а город в лучах столь редкого для Петербурга солнца казался другим — не суровым северным гигантом, а жизнерадостным курортом.
Я достал телефон.
На экране ждало сообщение от Аллы, отправленное двадцать три минуты назад:
«Сдал???»
Я улыбнулся. Не стал отвечать текстом — вместо этого расправил лацкан, навёл камеру на новый знак отличия и сфотографировал. Крест с девятью самоцветами и пурпурной шпинелью в центре — на тёмном фоне ткани камни играли, как маленькое созвездие.
Отправил фото.
Ответ пришёл через восемь секунд. Я засёк.
«Ура!!! Я знала, знала, что всё получится! Поздравляю!!!»
Три восклицательных знака после «ура». Три — после «поздравляю». И повторение «знала, знала» — совершенно не свойственное Алле Самойловой, которая обычно формулировала мысли с точностью дипломатической ноты. Для человека её круга — это был эмоциональный фейерверк.
Я снова улыбнулся, отправил благодарность и убрал телефон в карман.
Штиль ждал у машины. Когда я подошёл, он заметил новый знак на лацкане.
— Поздравляю, Александр Васильевич.
— Спасибо, Штиль.
Он открыл дверь. Я сел. Штиль занял водительское место и вопросительно посмотрел в зеркало заднего вида.
— Куда едем?
— В «Медведь». Нужно заказать столик на вечер.
Штиль чуть приподнял бровь. Ресторан «Медведь» на Большой Конюшенной входил в пятёрку лучших в столице. Мы бывали там нечасто — только по особым случаям.
— Седьмой ранг стоит того, чтобы отметить его как следует, — пояснил я.
Штиль кивнул, завёл двигатель и тронулся.
За окном проплывал Петербург. Дворцовая набережная, Марсово поле, набухающие почки деревьев в Летнем саду. Город, в котором я жил уже вторую жизнь, — и который каждую весну умудрялся выглядеть так, будто я вижу его впервые.