Я поблагодарил официанта и взял карточку. На обороте аккуратным почерком была написана лишь одна фраза: «Не окажете ли честь присоединиться ко мне в сигарной комнате?»
Я посмотрел на карточку, потом — через зал — на угловой столик. Дервиз сидел с безупречной осанкой и изучал меню с таким видом, будто не он только что отправил мне приглашение. Немецкая невозмутимость — штука непробиваемая.
— Прошу прощения, — сказал я семье. — Отойду на несколько минут.
Отец проследил мой взгляд, узнал Дервиза и чуть нахмурился. Но кивнул — молча, без вопросов. Лена приподняла бровь. Денис был поглощён разговором с Лидией Павловной и ничего не заметил. Или сделал вид.
Сигарная комната «Медведя» располагалась за дубовой дверью в глубине зала. Отдельный мир — тяжёлые кожаные кресла, низкие столики из тёмного дерева, мягкий свет бра в бронзовых оправах. Здесь всегда пахло хорошим табаком, старым деревом и дорогим коньяком. В Петербурге половина важных решений принималась не в кабинетах, а в таких вот комнатах — за сигарой и бокалом.
Дервиз уже был на месте. Успел добраться раньше меня — видимо, знал короткий путь через служебный коридор. Перед ним на столике стояли два бокала коньяка и открытый хьюмидор с сигарами.
Увидев меня, он поднялся и протянул руку.
— Александр Васильевич. Благодарю, что приняли моё приглашение.
— Владимир Карлович.
Мы обменялись рукопожатиями и сели друг напротив друга.
Дервиз не стал тянуть.
— Сегодня ко мне заходил Иван Петрович, — произнёс он ровным тоном.
Надо же, визит, а не звонок. Ковалёв приехал к нему лично, а не ограничился телефоном. Это говорило о серьёзности ситуации красноречивее любых слов.
— Разговор был… обстоятельным, — добавил Дервиз. В его голосе не было ни обиды, ни злости — только сухая констатация человека, привыкшего оценивать последствия.
Я молча взял бокал с коньяком, но пить не стал. Просто вертел тяжёлый хрусталь в руках.
— Александр Васильевич, буду с вами откровенен. Да, я следил за действиями конкурентов. Мой секретарь Краузе организовал наблюдение за вашими перемещениями и контактами. Это была разведка — сбор информации, чтобы понимать, какие ресурсы вы привлекаете. — Он помолчал. — Практика не уникальная, хотя, признаю, не джентльменская.
Я молча кивнул.
— Но это всё, в чём я повинен, — голос Дервиза стал жёстче. — Подмена камней, перехват жемчужины, подкуп подмастерьев — ничего из этого я не организовывал и не одобрял!. Более того, не имел об этом ни малейшего понятия! Бертельс предложил мне обмен информацией о конкурентах. Я воспринял это как… — он подыскал слово, — стандартную конкурентную осведомлённость. Не более.
— О фальшивом сертификате вы, полагаю, тоже не знали? — улыбнулся я.
Дервиз посмотрел мне в глаза. Прямо, без увёрток.
— Нет. О сертификате, о подмене камней, о систематическом саботаже — обо всём этом я узнал два часа назад от Ивана Петровича. И скажу вам честно, Александр Васильевич: если бы я узнал раньше, то прекратил бы любые контакты с Бертельсом в тот же день.
Полтора века учат читать людей — не по словам, а по тому, как они держат руки, как дышат, как сидят. Дервиз не юлил, не оправдывался и не перекладывал вину. Он излагал факты — сухо, точно, как излагают показания в суде. Человек, привыкший к порядку и дорожащий репутацией больше, чем деньгами.
Я был склонен ему поверить. Не безоговорочно, но достаточно, чтобы принять его слова за рабочую версию.
— Я разорвал с Бертельсом все отношения, — продолжил Дервиз. — Действия Николая Евгеньевича бросили тень на мою репутацию, а я ею дорожу, Александр Васильевич. Дорожу больше, чем победой на любом конкурсе.
Он выпрямился в кресле — и без того прямая спина стала ещё прямее.
— Прошу принять мои искренние извинения. Если вы считаете целесообразным принять мои извинения в материальном виде, я готов обсудить варианты.
Я позволил паузе повиснуть ровно столько, сколько нужно, чтобы извинение осело, как пыль после взрыва.
— Принимается, Владимир Карлович, — сказал я. — Хотя должен заметить: папарацци в Эрмитаже — это было лишнее. Зильберштейн фотографировал не только меня, но и лиц, которые не имели отношения к конкурсу. Это могло навредить невинным людям.
Дервиз чуть наклонил голову.
— Согласен. Краузе проявил излишнее рвение. Это было моей ошибкой — я не проконтролировал методы. Более вас и вашу семью никто не побеспокоит. Слово артефактора.
Сигары остались нетронутыми — разговор оказался куда короче. Дервиз встал и протянул руку.