Табакерка Ибрагим-паши лежала в углублении из тёмного бархата.
Я замер.
Маленькая, она легко умещалась на мужской ладони. Работа тонкая, изящная. Золото, покрытое перегородчатой эмалью: бирюзовый, рубиновый, изумрудный — цвета османского дворца, цвета Босфора на закате. Крышка была инкрустирована рубинами и мелкими бриллиантами в геометрическом узоре — звёзды, полумесяцы, переплетённые арабески. На дне — клеймо мастера и надпись арабской вязью, вытравленная в золоте.
Пять веков. Эта вещь помнила руки великого визиря Сулеймана Великолепного. Помнила дворцовые интриги, казни, триумфы, закаты над Константинополем. Пережила падение империи, войны, свержения династий — и лежала здесь, в стамбульском банковском хранилище, такая же яркая, как в день создания.
Я был ювелиром полтора века. Я держал в руках работы Бенвенуто Челлини, императорские регалии, камни, которым тысячи лет. Но эта табакерка заставила меня задержать дыхание. Не потому что она была дорогой, а потому что она была живой. Каждый предмет такого возраста несёт на себе отпечаток всех, кто его касался. Эмаль хранила тепло пяти столетий.
— Подлинность? — спросил я, не отрывая взгляда от табакерки. Хотя я и так чувствовал, что она была настоящей.
Никос протянул папку. Результаты экспертизы — независимый оценщик из Вены и турецкий историк-искусствовед. Заключение гласило: подлинник, XVI век, османская работа, предположительно дворцовая мастерская Топкапы. Провенанс — документирован до XVIII века, далее — через частные европейские коллекции. Легальность чистая.
Я закрыл папку и кивнул.
— Полагаю, Февзи-бей будет счастлив.
Никос улыбнулся.
— О, вы даже не представляете, дорогой друг. Он двадцать лет искал эту вещь. Двадцать лет пытался до неё добраться!
Мы закрыли кейс и вернули его в ячейку — до вечера. Потом Никос повёз нас обедать на набережную Эминёню, где в крошечном ресторанчике без вывески подавали свежую рыбу, только что выловленную из Босфора. Жареная скумбрия на хрустящем хлебе, салат из томатов с сумахом, айран в запотевших стаканах. Простая еда — и одна из лучших, что я ел за последние месяцы. После четырнадцатичасовых смен в мастерской, где обедом служил бутерброд, съеденный над верстаком, — это был праздник для желудка.
Штиль ел молча, но с заметным удовольствием. Видимо, даже его железный организм оценил стамбульскую кухню.
Без четверти шесть мы забрали кейс из банка и поехали к Февзи-бею.
Вилла стояла на европейском берегу Босфора — в районе Йеникёй, среди старых платанов и каменных оград, за которыми прятались особняки османской знати. Улочки здесь были узкими, тенистыми, пахли жасмином и морем.
Ворота — кованые, с полумесяцем на вершине — были распахнуты. За ними открывался сад, от которого у любого ландшафтного дизайнера случился бы профессиональный обморок.
Розы — десятки сортов, от белоснежных до почти чёрных. Гранатовые и лимонные деревья в керамических горшках. Олеандр, жасмин, глициния. Симпатичный мраморный фонтан в окружении нескольких скамеек. И запах… Такого запаха не бывает в Петербурге: сладкий, тёплый, густой, от которого кружилась голова.
Сама вилла выглядела внушительно. Белые стены, арочные окна с деревянными ставнями, балконы с коваными решётками. Не дворец, но и не простой дом. Что-то среднее — обиталище человека, который мог бы позволить себе дворец, но на пенсии предпочёл уют.
У входа нас встретил слуга в белой рубашке и провёл через сад к террасе. Штиль остался у ворот, заняв пост с невозмутимостью часового у Зимнего дворца.
Терраса выходила на Босфор. Отсюда был виден азиатский берег — зелёные холмы, минареты, огни начинающегося вечера. Пароходы шли по проливу, оставляя белые полосы на синей воде. Медные фонари с цветными стёклами бросали на каменный пол террасы мозаику из красных, синих и зелёных пятен.
Ахмет Февзи-бей ждал на террасе.
Он оказался мужчиной лет семидесяти, но выглядел моложе — сухощавый, подтянутый, с аккуратной седой бородкой и живыми тёмными глазами, в которых дипломатическая выдержка уживалась с мальчишеским любопытством. Одет он был в светлый европейский костюм, но на ногах носил мягкие турецкие домашние туфли. На безымянном пальце правой руки красовался перстень с крупным рубином старинной работы.
— Александр Васильевич Фаберже! — он поднялся и поклонился — учтиво, с достоинством, как кланяются люди, для которых вежливость — не ритуал, а часть натуры. — Для меня огромная честь принимать в своём доме представителя столь прославленной династии!