На десерт подали кюнефе — горячий сыр в хрустящем тесте, пропитанном сиропом. Звучало странно, на вкус — божественно. И чай — снова в стаканчиках-армуду, с лимоном и мятой.
Прощание вышло тёплым. Февзи-бей проводил нас до ворот, пожал мне руку обеими ладонями — по-восточному, от сердца.
— Приезжайте ещё, Александр Васильевич. Мой дом для вас всегда открыт.
— Благодарю, Ахмет-бей. Это был незабываемый вечер.
Он кивнул. Ворота закрылись. Мы сели в машину Никоса.
— В банк, — сказал я.
Никос не спросил зачем. Умный человек. Жемчужина такой ценности не должна ночевать в гостиничном номере, даже в хорошем. Только в банковской ячейке, за бронированной дверью, под охраной.
В банке оформили ночное хранение. Шкатулку из палисандра положили в ячейку, я запер замок и убрал ключ во внутренний карман пиджака, поближе к телу.
Штиль ждал в машине — молчаливый, бдительный, неизменный. Увидев меня, не спросил «как прошло?» — по моему лицу всё было ясно.
— В гостиницу, — сказал я Никосу.
Машина двинулась по ночному Стамбулу. За окнами — огни, минареты, мосты. Тёплый ветер с Босфора трепал занавески в открытых окнах кафе. Где-то играла музыка — что-то восточное, тягучее, красивое.
Завтра — юридическая контора, подписание документов, обратный рейс. Послезавтра — мастерская, чешуйки, дракон. Полторы тысячи камней и два месяца до финала.
Но главное — «Жемчужина мудрости» обрела свою суть.
Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Впервые за две недели позволил себе выдохнуть по-настоящему. Стамбульская ночь пахла жасмином и морем, и мне подумалось, что жизнь — при всей её привычке подкидывать сюрпризы — иногда бывает справедлива.
Иногда.
Глава 21
Жемчужина лежала в сейфе мастерской — в палисандровой шкатулке Февзи-бея, завёрнутой дополнительно в бархатную ткань. Двадцать миллиметров лунного света, проделавшие путь из Бахрейна в Стамбул, а оттуда — в Петербург, в мой внутренний карман, под присмотром Штиля, через четыре часа полёта и сорок минут езды от аэропорта. Ни разу за всё время шкатулка не покидала расстояния вытянутой руки.
Теперь она ждала своего часа. До финальной сборки жемчужина не была нужна — сначала чешуйки, камни, контуры. Пасть дракона примет свою добычу последней.
А пока — работа.
За два дня моего отсутствия команда не простаивала. Егоров закрепил шестьдесят камней высшего порядка — бриллианты и рубины, каждый на своём месте, каждый проверенный трижды. Воронин завершил полировку последних секций дракона и — главное — провёл первую примерку.
Я узнал об этом, когда спустился в мастерскую утром после возвращения из Стамбула.
Яйцо стояло на центральном верстаке в специальном держателе. Но выглядело оно иначе, чем два дня назад. Ибо теперь на нём был дракон.
Золотой, сияющий, почти живой.
Пятнадцать сантиметров золота обвивали серебряное тело яйца от основания к вершине. Мощное тело с проработкой каждой чешуйки — ни одна не повторяла другую, как в природе. Лапы с когтями вцепились в серебряные бока — пять пальцев на каждой, каждый коготь отлит и подогнан отдельно. Хвост спиралью уходил вниз, к будущему облачному основанию. Грива развевалась, как на ветру. А голова — величественная, не злобная, с раскрытой пастью на самой вершине — смотрела вверх, к небу, как и полагается дракону, символизирующему восхождение.
Пасть была пуста. Жемчужина ляжет туда последней. Но даже без неё…
Половина чешуек уже были на месте — нижняя часть яйца сверкала серебряными пластинками с камнями. Изумруды бросали зелёные искры. Сапфиры отливали холодным синим. Рубины горели, как угольки. Бриллианты ловили каждый луч света и разбрасывали радужные блики по стенам мастерской. А между ними — александриты, которые при дневном свете были зелёными, а под огнями ламп наливались пурпуром.
Верхняя половина ещё оставалась голой — серебро с разметкой, без чешуек и камней. Как недописанная картина, где нижняя часть закончена, а верхняя — только набросок. Но даже в незавершённом виде вещь поражала будущим великолепием.
Мы стояли вокруг верстака вчетвером — я, отец, Воронин, Егоров. И все четверо долго молчали.
Воронин — человек, который за тридцать лет работы комментировал происходящее исключительно кивками и хмыканьем, — произнёс:
— Боже мой…
Всего два слова, но от Воронина это было равнозначно стоячей овации, фейерверку и салюту из всех орудий Петропавловской крепости.
Отец стоял рядом и не двигался. Он смотрел на яйцо так, как смотрят на собственного ребёнка, когда тот делает первые шаги: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.