Схема контуров ложилась на бумагу — точная, подробная, с расчётами на полях. Отец работал карандашом так же уверенно, как штихелем: линия за линией, формула за формулой. Время от времени останавливался, брал браслет, проверял сенсорным контактом один из камней — и возвращался к схеме, внося коррективы. Один алмаз оказался чуть сильнее — понадобилась поправка в изолирующий контур. Рубин — чуть слабее — пересчёт подпитки.
Потом — проверка пробы металла на каждой нити, расчёт силы в зависимости от количества примесей. Серебро, золото, платина — каждый металл имеет свою проводимость, свой «характер». Серебро ведёт энергию ровно, но с потерями на длинных участках. Золото — концентрирует, но может «заикаться» на стыках. Платина — усиливает всё, включая ошибки.
Ещё десять минут. Ещё коррективы в схему.
Потом — штихель.
Отец взял инструмент и начал гравировать. Я смотрел на экран — и видел руки мастера.
Тысячи артефактов были созданы этими руками, десятки тысяч контуров. И сейчас — самый сложный из всех.
Серебряная нить — первая. Четыре защитных контура, по одному на каждый камень. Замкнутые спирали, направленные от камня к владельцу: алмаз защищает от воздуха, сапфир — от воды, рубин — от огня, изумруд — от земли.
Золотая нить — вторая. Четыре контура подпитки и концентрации. Другой рисунок — не спирали, а «восьмёрки»: двойные петли, собирающие стихийную энергию из пространства и направляющие к камню.
Платиновая нить — третья. Четыре контура усиления. Прямые линии с расширяющимися «раструбами» у камней — как трубы органа, усиливающие звук.
И между ними — изолирующие петли. Шесть штук: между серебром и золотом, между золотом и платиной, между платиной и серебром — по два на каждую пару, для надёжности. Замкнутые кольца, которые «обнимают» переплетение нитей и не дают контурам перетекать.
Отец работал без перерыва. Руки не дрожали — отдых помог, адреналин рангового экзамена прошёл, тело восстановилось. Он был в своей стихии — не в огненной и не в воздушной, а в той, которая была его настоящей: в ювелирном мастерстве.
Осипов наблюдал с непроницаемым лицом. Старицкий — тоже. Ковалёв — с едва заметной улыбкой.
Прошло два часа и четыре минуты — я засёк время. Отец положил штихель на стол, дважды проверил контуры под лупой и приступил к активации.
Василий взял браслет в обе руки, закрыл глаза, направил стихии — все четыре одновременно, по всем трём нитям.
На экране я видел: камни начали светиться. Сначала слабо, потом ярче. Алмазы — белым, холодным. Сапфиры — синим, глубоким. Рубины — красным, тёплым. Изумруды — зелёным, живым. Двенадцать огней на трёх нитях, как маленькое созвездие.
Браслет ожил.
Отец открыл глаза. Положил браслет на стол перед комиссией.
— Готово. Прошу проверить.
Ковалёв взял браслет первым. Осмотрел контуры, проверил камни, активировал и деактивировал каждую нить по отдельности, потом все три одновременно. Лицо не выражало ничего — профессиональная невозмутимость. Передал Осипову.
Осипов держал браслет долго. Старик закрыл глаза и слушал артефакт — минуту, может быть, две. Проверял каждый контур, каждый изолятор, каждый камень. На его лице не отражалось ровным счётом ничего.
Старицкий взял изделие последним. Уральский Грандмастер положил на ладонь браслет и без предупреждения активировал все три нити на полную мощность. Стресс-тест. Браслет вспыхнул — двенадцать камней загорелись одновременно, три нити зазвенели от напряжения.
Но артефакт выдержал. Контуры не «закоротили». Изоляция держала. Камни светились ровно, без мерцания.
Старицкий кивнул и положил браслет на стол.
Комиссия отвернулась от Василия и начала тихо совещаться. Я видел их лица на экране, но не слышал ни слова.
Отец стоял перед столом. Руки — за спиной, сцеплены. Лицо — каменное. Но я видел: пальцы сжаты в кулаки. Нервничал. Последняя тревога, на которую он имел право.
Совещание длилось минуту. Для Василия — вечность. Для меня, сидящего перед экраном в кабинете Ковалёва, — тоже.
Наконец, Ковалёв повернулся к отцу:
— Василий Фридрихович, комиссия готова огласить решение.
Глава 23
— Василий Фридрихович, — произнёс Ковалёв, и каждое слово отпечатывалось в тишине мастерской, как клеймо на золоте. — Комиссия единогласно признаёт вас Грандмастером-артефактором девятого ранга с правом работы со сложнейшими самоцветами высшего порядка.
Единогласно.
Я сидел в кабинете Ковалёва, перед экраном, и смотрел, как отец принимает поздравления. Осипов — живая легенда, конкурент на императорском конкурсе — пожал Василию руку и произнёс что-то, чего микрофон не уловил. Но по лицу отца было видно: слова были правильные. Старицкий, уральский Грандмастер с руками размером с совковую лопату, хлопнул Василия по плечу так, что тот покачнулся. Ковалёв улыбался — открыто, по-человечески, без председательской невозмутимости.