— Сколько тебе понадобится времени? — спросил я.
— Трое суток. Или четверо. Здесь нельзя торопиться.
Для человека, который только что прошёл два экзамена на девятый ранг и работал по двенадцать часов в день.
Я посмотрел на отца. Он посмотрел на яйцо. Потом — на меня.
— Знаю, что ты хочешь сказать, Саша, но сейчас это неуместно. Сроки горят. Я приступаю немедленно.
Трое суток летели, как в лихорадке: фрагментами, вспышками, отдельными кадрами, между которыми — провалы.
Первая ночь. Граница земля-вода — тридцать чешуек, каждая требует двадцати минут ювелирной работы. Перекалибровка амплитуды: чуть ослабить земляной контур, чуть усилить водяной, добавить микроизолятор на стыке. Проверить, приступить к следующей.
Я сидел рядом, приносил кофе, проверял готовые чешуйки. Отец рухнул спать прямо на диване в углу мастерской, а мне лишь оставалось накрыть его пледом.
На следующий ддень было сделано ещё тридцать чешуек — граница земля-вода завершена. Потом — граница вода-воздух и воздух-огонь. Шестьдесят чешуек. Я делал всё, что мог, но основная нагрузка ложилась на Василия. Это была его битва, проверка звания Грандмастера.
Заходила Лидия Павловна. Матушка лично принесла поднос с закусками в мастерскую. Она видела, что отец работал на износ, но ничего не сказала. Знала: это необходимость, которая не потерпит ни упрёков, ни слёз. Жена мастера знает, когда нужно просто быть рядом.
Наконец, третий день и последние тридцать чешуек. Граница огонь-земля — самая сложная. Огонь и земля — антагонисты: один разрушает то, что другой строит. Их контуры конфликтуют сильнее всех остальных пар. Отчасти поэтому эти стихии всегда осваивают первыми: если сможешь обуздать эту пару, дальше будет легче.
Но каждая чешуйка на этой границе стала для Василия маленьким полем битвы.
Отец работал медленнее. Полчаса на чешуйку вместо расчётных двадцати минут. Усталость — враг точности, но отец сопротивлялся ей с неутомимым упрямством Фаберже.
В семь утра штихель коснулся последней чешуйки. Линия, поворот, ещё линия… и, наконец, замыкание контура.
Отец отложил инструмент, снял лупу и посмотрел на яйцо — долго, неподвижно, как человек, стоящий на краю обрыва и решающий, прыгать или нет.
— Давай попробуем, Саша.
Он положил руки на поверхность и закрыл глаза. Я видел, как он собирает силы — последние, на дне резерва, на самом донышке. Три дня без нормального сна, без нормальной еды, без нормальной жизни. Только яйцо, чешуйки, штихель — и упрямство.
Стихии пробудились, яйцо начало медленно светиться.
Сначала отдельные чешуйки — как звёзды, загорающиеся на закате: одна, другая, третья. Потом — целые секции: зелёный разлился по нижней части, синий — по левому боку, красный — по правому. Белый засиял на вершине, вокруг дракона.
Я задержал дыхание.
Земля-вода: зелёный плавно перетёк в синий. Без скачка, без мерцания. Как рассвет переходит в утро — незаметно, естественно.
Вода-воздух: синий растворился в белом. Чисто.
Воздух-огонь: белый вспыхнул красным — мягко, как угольки в камине, которые раздувает ветер.
Огонь-земля: красный ушёл в зелёный. Антагонисты нашли общий язык. Последняя граница — пройдена.
Яйцо светилось. Всё целиком, от основания до вершины. Каждая чешуйка отзывалась своим цветом, и эти цвета сливались в переливчатое сияние — как северное сияние, пойманное в серебряную оболочку. Жемчужина в пасти дракона мерцала мягким светом. Золотой дракон отражал свечение всех чешуек и казался не статуей, а существом — дышащим, готовым взлететь.
Василий открыл глаза и посмотрел на яйцо — светящееся, переливающееся, живое. Потом так же мягко деактивировал артефакт. Свечение плавно угасло.
— Готово, — произнёс он. — Почти готово.
Оставались финальная полировка и генеральная проверка.
Я позвал Воронина и Егорова на следующее утро, когда отец наконец-то высыпался в своей спальне на нормальной кровати, и показал им запись с камеры мастерской. Видео не передавало и десятой доли того, что я видел вживую, — но даже этого хватило.
Воронин смотрел молча, потом кивнул.
— Ради этого стоило спать пять часов в сутки четыре месяца подряд.
Финальная полировка была на Воронине. Каждую чешуйку — мягкой тканью, специальной пастой, с любовью, которую этот молчаливый человек проявлял только к металлу и камням.