Отец сидел в кресле, прикрыв глаза. Знак девятого ранга мерцал на лацкане его пиджака, а в лице читался покой. Глубокий, заслуженный, выстраданный. Девятый ранг, законченное яйцо, семья рядом, музыка.
Что ещё нужно человеку, который полвека шёл к этому вечеру?
Денис устроился рядом с Леной на банкетке у фортепиано. Перелистывал ноты, хотя вряд ли умел их читать — просто хотел быть рядом. Лена бросала на него быстрые взгляды между пассажами, но, к её чести, ни разу не сбилась.
Мы с Аллой сидели на диване в углу гостиной.
— Красиво играют, — сказала Алла, глядя на мать и сестру.
— Да, — согласился я. — Мать играла всегда. Лена — с пяти лет. Я пытался в детстве, но мне медведь на ухо наступил. Причём крупный медведь и с тяжёлой поступью.
Алла тихо усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Она слушала романс — ту часть, где мелодия поднимается и замирает на высокой ноте, как птица, зависшая в восходящем потоке. В её глазах что-то изменилось — неожиданно набежала тень, быстрая, почти неуловимая.
— Эдуард уехал, — произнесла она. Негромко, под музыку — так, что услышал только я. — Неделю назад, в Китай.
— Знаю.
— Помолвка отложена на неопределённый срок.
Она помолчала. Лена перешла к медленной части романса, той, где мелодия спускалась на нижний регистр.
— Мать расстроена, конечно. Она уже видела меня баронессой.
— А вы? — спросил я.
Она посмотрела на меня — быстро, словно не ожидала вопроса. Потом отвела взгляд.
— Я… не знаю, что чувствую. Облегчение — да. Эдуард хороший человек, но… — она подбирала слова. — Не мой герой.
Скрипка запела выше — мать вела мелодию к кульминации, к той ноте, на которой сердце сжимается, даже если не знаешь слов.
— Шувалова встречалась с отцом Эдуарда, — продолжила Алла. — Настенька мне рассказала, она дочь одной из подруг графини. Антон Яковлевич, по её словам, вылетел из собственного кабинета цвета варёного рака. С тех пор тема помолвки в семье Майдель не поднимается. Так что…
Она повернулась ко мне. В мягком свете свечей её лицо выглядело иначе, чем обычно. Без привычной маски вежливости, которую носят все аристократки. Настоящее, открытое, даже уязвимое.
— Так что пока я свободна, Александр Васильевич. По крайней мере — на ближайшие месяцы.
Музыка заполняла тишину — но между нами тишина была другой. Плотной, осязаемой, как воздух перед грозой.
Я посмотрел на неё. На её глаза — тёмные, тёплые, с золотистыми крапинками, которые были видны только вблизи, только в свете свечей. На губы, которые чуть дрожали — то ли от волнения, то ли от того, что она сказала больше, чем собиралась. На руки, лежавшие на коленях, — тонкие, с длинными пальцами, с браслетом нашей работы на левом запястье.
Полтора века. Я прожил полтора века, и за это время видел многое. Войны и мир. Расцвет и упадок. Любовь и потерю. В прошлой жизни у меня была женщина — та, с которой я провёл сорок лет и которую похоронил. Я знал, что такое любовь. Знал, как она начинается — не с молнии и грома, а с тихого, почти незаметного сдвига внутри, когда вдруг понимаешь, что человек рядом с тобой — не «рядом», а «вместе». И что без этого «вместе» мир становится тусклым и холодным.
Я знал это чувство. И узнавал его — сейчас, на этом диване, в этой гостиной, под мелодию старого романса.
Но я не мог сказать ей. Не здесь и не сейчас. Пока между нами сословная пропасть, нужно хранить молчание. И поэтому я сделал то единственное, что мог. Не словом — жестом. Моя рука накрыла её руку.
Алла замерла. На мгновение — только на мгновение — я почувствовал, как напряглись её пальцы. А потом сжали мои в ответ.
Мы сидели так — рука в руке, молча, под музыку. Фортепиано и скрипка пели о чём-то, что не нуждалось в словах. О том, что бывает между людьми, когда слова уже не нужны, а поступки ещё впереди.
Алла чуть наклонилась ко мне, её плечо словно ненароком коснулось моего. Запах её духов — что-то цветочное, ненавязчивое, знакомое — смешался с запахом свечей и роз.
— Я буду ждать, — прошептала она. Так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем услышал. — Сколько нужно.
Музыка поднялась к финалу. Лена взяла последний аккорд — мягкий, протяжный, как вздох. Скрипка замерла на верхней ноте — и отпустила её, позволив звуку растаять в тишине гостиной.