Рука сжала подбородок так, что побледнели суставы, и на миг окаменела.
Каким разнообразным может быть простое поглаживание подбородка! Обычно у Вальгана это поглаживание было исполнено энергии и довольства. Казалось, ему приятно ощущать эластичность своей кожи, и ощупывать, и ласкать самого себя, такого сильного, быстрого, жизнеспособного, доставляющего самому себе столько разнообразных радостей. Десять минут назад пальцы терли кожу так, как трут внезапно прихваченное морозом место. Минуту назад они выбивали дробь нарастающей тревоги. А сейчас они обхватили подбородок, сжались, побледнели и замерли. Так, сжимаясь, бледнеют и замирают в минуту опасности: пронесет или не пронесет?
«Что, что такое? Непонятно, — спрашивал себя Бахирев. И тут же отбросил все свои опасения. — Почему непонятно? Убедили, доказали испытаниями. Убедился и вот сам едет воевать за новую конструкцию! Он же человек решительный. Если уж сам взялся, значит, кончено с этой бедой, с этой бомбежкой противовесами!»
От радости Бахирев резко повернулся в кресле. Глаза Вальгана заметались под ресницами, желтые, быстрые.
«Глаза рыси», — вспомнил Бахирев. Он встал. Ресницы Вальгана вскинулись. В желтых глазах обыкновенный испуг.
«Чего он боится? — удивился Бахирев. — Боится, как бы не выплыли противовесы на пленуме? Но ведь он же давно все знал и не боялся! Боится, как бы я сам не поехал в Москву, не помешал дать делу нужное освещение? А, черт с ним! Не в том же дело, чего он так боится. Он едет воевать за новую конструкцию. А если уж такой противник превращен в соратника, значит победа!»
Он забрал документацию испытаний и заторопился домой, чтобы к утру приготовить материалы для директора.
Не успел он поужинать, как раздался звонок и в прихожей прозвучал веселый мужской голос:
— Хозяин дома? Принимайте выходцев с того света! — На пороге стоял Зимин, — Едем из района, дороги замело, сами застыли, мотор барахлит. Шофер мотор чинит, а я думаю — дай загляну к старому товарищу! Авось обогреет!
Через десять минут он уже сидел в кабинете Бахирева, закутавшись в его теплый халат, ел оставшиеся от обеда щи и жаловался:
— Вот, понимаешь, характер: ни при каких обстоятельствах не теряю аппетита!
Он ел, говорил, был весел, как всегда, и, как всегда, над его веселым лицом круто топорщились упрямые кудряшки. Бахирев заметил, однако, что Костя сосредоточен на чем-то. Он то хмурился невпопад словам, то умолкал на полуфразе.
— Ешь больше, районный путешественник, — сказал Бахирев. — Вижу, замотался, слов не вяжешь. Куда тебя носило?
— К ухабинским «антимеханизаторам», — засмеялся Костя.
— К Курганову? Я ж его знаю! Что ты о нем скажешь? — спросил Бахирев, готовясь защищать Курганова.
— Что скажу? — Костя поставил тарелку, резко повернулся и запутался в бахиревском халате. — Скажу, что кое-где отвыкли от инициативных людей. Сидит человек в районе на полях, а у обкома, за сто километров, спрашивает: «Созрела земля или не созрела?» Таких воспитывают и такими довольны. А как заведется инициативный человек, так его по лбу! Так его по лбу!
— Ты про Курганова?
— Интересно же работает человек! Год был тяжелый, неурожайный. У него, как и во всей области, общие показатели действительно ниже прошлогодних. А ты взгляни за эти, за общие! Ведь у него интереснейшая вещь: общие хуже прошлогодних, а в отстающих колхозах, наоборот лучше! Поездил я по этим отстающим. Поднимаются люди. У них техника была мобилизована с весны на разделку топей и залежей. А с этих топей и залежей как раз урожаи.
— Их в газетах ругали за дедовскую технику, за серпы, — припомнил Бахирев.
— Убирали серпами потому, что хлеба в низинах получились травостойными, комбайн не берет. Были и промахи. Избивать за каждую ошибку — значит убивать инициативу. Один чудак там, Вострухов, второй секретарь, все ходил за мной: «Какая будет теперь линия ЦК на сроки сева, линия ЦК на глубину пахоты, линия ЦК на культивацию?» Я терпел, обозлился, да и говорю: «Линия ЦК — думать! Думать о пользе дела. Вот какая теперь линия!» Гляжу — упал духом человек. Будто я ему предложил по проволоке ходить вверх ногами! И вот такие в вашей области живут и здравствуют.
— И откуда они берутся?
— Откуда? — Зимин подумал минуту. — Сорняк на огрехах. Едешь летом полем, чистыми хлебами, вдруг, глядишь, по углам либо на поворотах, где трактористские огрехи, пошли мелькать либо костер, либо овсюг, либо васильки! Васильки этакого невиданного поднебесного цвета, будто и вправду порядочный цветок. Вот и Воструховы: чуть промахнешься — они тут как тут.
Костя встал, подоткнул под пояс полы халата и принялся ходить по комнате. Казалось, катается большой пестрый шар с бараньими упрямыми, бодучими рожками.
— Как сам «антимеханизатор» переживает ситуацию? — поинтересовался Бахирев.
— Молодцом! «Я, говорит, еще до сентябрьского Пленума стремился в район. А уже после сентябрьского меня отсюда не выковырнешь!» Прививает производственную культуру. Был у них там один зловредный тракторист, Медведев.
Бахирев вспомнил зловонный пустырь, журавлиные ноги, угрозу Гапкиного появления.
— Знаю, знаю такого.
— Не поддается этот Медведев никакой обработке. Все у них помыто, покрашено — у Медведева кругом грязища. Бились, бились с ним, повезли его к вам же на завод, будто за материалами, и не без умысла. Поводили по лучшим цехам. Позавчера заходим мы с Кургановым в МТС. Все мастерские как мастерские. Вошли в слесарную, стоим и не понимаем, куда попали, — не то земля, не то поднебесье! Шкафы голубые, полки голубые, окна голубые. Посреди комнаты на табурете возвышается этот самый Медведев, весь заляпанный голубой краской. Докрашивает потолок. По полу синие подтеки, и ползает Медведева баба — пол выскребает.
— Гапка?
— Она самая. На что перец баба, а и то совсем ошалела от голубого цвета. Только рот открывает, говорить не может. Курганов видит, с потолком дело пропащее. Просит Медведева: «Пожалей ты хоть верстаки!»—«Нет, говорит, товарищ секретарь, я теперь уже не в силах остановиться. Все сподряд буду красить».
— Стронулся, значит, и Медведев, — усмехнулся Бахирев.
Переполненный впечатлениями поездки, Костя сыпал рассказами и заражал Бахирева своим оживлением.
— Сдвиги. Везде сдвиги. В ухабинской МТС, в Медведеве и то… А у нас на заводе? Ведь ты пойми, — долбил свое Бахирев, — вот я сейчас работаю в моторном. Что тормозит? Недопустимый разрыв мощностей между основными и вспомогательными цехами. Из-за ерунды же простаивают машины! Механизацию планируем в отрыве от организации. Как этот «антимеханизатор» Курганов мне говорил однажды: «Коней заводим, о сбруе не думаем». Планирование. Понимаю всю сложность планирования на такую огромную странищу, как наша. Но ведь надо. Надо! Без этого не двинешь во весь мах. Кстати сказать, и у нас на заводе тоже намечается нечто вроде сдвигов. Автоматическую линию будем ставить. Вальган сам хочет ехать в Москву насчет противовесов.
— Безобразная история у вас с этими противовесами. Будем разбираться… Думали успеть до пленума, да задержались с другими заводами, с районами…
— Ты будешь завтра выступать на пленуме?
— Пока собираюсь преимущественно слушать. Положение в области еще сложнее, чем мы думали. Где у тебя телефон? Позвоню своим, в гостиницу. Как вы там? — заговорил он уже в трубку. — Интересно съездил! Побольше б таких «антимеханизаторов»! Рассказывать буду до полночи, спать и не думайте. Вот сижу отогреваюсь у старого товарища. А что у вас?.. Что?… Где?.. Откуда известно?
Бахирев не понял смысла разговора, но видел, как меняется Зимин: затвердели губы, отяжелели брови.
Зимин положил трубку и не сразу, а как бы в несколько неспешных приемов повернулся к Бахиреву.
— Да… — Он умолк, взвешивая то, что услышал, и то, что собирался сказать. Движения его, обычно проворные и легкие, стали растянуты и расчленены, как на замедленной кинопленке. Такой же расчлененной и замедленной стала его минуту назад горячая и быстрая речь. — Да… Так похоже, что был прав, друг «максимум-минимум». Но ты и сам не рад будешь своим прорицаниям… Получена телеграмма. Сорвался противовес и на втором заводе…