— Как?
— Так. В южных районах уже идут весенние работы. Южные районы снабжает тот завод. Пока только один противовес. Возможно, дело случая…
Бахирев был уверен, что ошибка в конструкции выявится всюду раньше или позже. Раньше — на том заводе, где ниже технология, позже — на том, где технология совершеннее. И вот его предвидение начало сбываться., Один противовес еще ничего не доказывает тем, кто не ждал его. Но Бахирев уже много месяцев ждал и предсказывал его появление. Если оправдалось одно, значит оправдаются и другие его предсказания. Значит, аварии грозят всем тракторам, выпущенным двумя крупнейшими заводами в течение года. Близятся массовые обрывы противовесов на тысячах тракторов, на полях всей страны! Он уподобился пифии, которая сама ужаснулась своему предсказанию, увидев, что оно начинает сбываться. Случайно повернувшись к зеркалу, он прочел испуг в собственных глазах. Такой же испуг, как в глазах Вальгана. Он понял. Вальган уже знает о телеграмме. Вот откуда призрак прошлого Вальгана, витавший в воздухе! Вот откуда его стремление самому срочно ехать в Москву! Вот откуда тревожная дробь, которую Вальган выбивал пальцами на собственном подбородке!
Но мысли о Вальгане мелькнули мгновенно и исчезли. Надо действовать! С радостью подумал Бахирев о том, что в эти тяжелые месяцы у него не опускались руки. Зоркость деда Корнея, практический ум Валентина Рославлева, интуиция Шатрова, остроумие Зябликова, целенаправленность Чубасова — труды тех, кто не шел по течению, но не переставая работал над противовесами. Если бы не это, какая безмерная растерянность охватила бы его сейчас! Темнота была бы перед глазами. «Какое счастье, что поиски и испытания новой конструкции уже позади! Какое счастье, что подготовлено и решение для тех тракторов, что уже бороздят поля!» — подумал Бахирев и с благодарностью вспомнил многие яростные нападки Чубасова, Рославлева и других, требовавших от него действия.
Сейчас завод подготовлен к действию, завод во всеоружии.
— Надо немедленно ставить на производство крепление противовесов новой конструкции, — сказал он Зимину. — И немедленно во всех МТС страны снимать все противовесы порочной конструкции.
Встревоженный новостью, Зимин заторопился и уехал, договорившись о встрече через несколько дней. Бахирев остался один. Столько событий обрушилось на него за этот вечер! Противовесы… Новое поведение Вальгана… Рассказы Кости о Курганове… Завтрашний пленум обкома и «нокаут», который готовил Чубасов Бликину. Близились немалые перемены. Ему захотелось немедленно поговорить с Тиной. Он набрал номер телефона. Мужской, сонно благодушный голос отозвался: — Я слушаю.
Бахирев положил трубку. Он не смог говорить с Тининым мужем, выдумывать повод для звонка. Он походил по комнате и снова остановился перед телефоном. Может быть, на этот раз подойдет она? Он вторично набрал номер, услышал тот же голос и снова положил трубку. Она не пускала к Тине тот поток большой, нетерпеливой жизни, который нес Бахирева. «Для нас с ней остаются задворки. Только задворки», — заключил он со злобой и набрал номер телефона Чубасова.
ГЛАВА 28. ДОБРОЕ ОРУЖИЕ
Из зала заседании выходили люди, разгоряченные сдержанным и глубоким волнением. «Вот и наш черед», — подумал Бахирев. И тотчас попросили войти всех вызванных по второму вопросу.
Бахирев вошел и сел одним из первых. Пока чинно входили и рассаживались другие, он оглядывался.
Мог ли он предполагать, что именно сюда приведет его путь, начатый в одной машине с Вальганом больше года назад, в том траурном бдении мартовской ночи?
Огромные окна, синие от весеннего неба. Высокие стены чистого, молочно-белого мрамора отражают свет и, кажется, сами светятся изнутри мягко и матово. Воздуха много, и, несмотря на горячее солнце, он легок — мраморные стены щедро одаряют свежестью.
Во всю длину тянутся четыре ряда квадратных, под стеклом столиков, а совсем рядом, за длинным столом, люди, имена и лица которых давно знакомы. Они тихо переговариваются, передают друг другу чертежи, таблицы.
Зачем они позвали его сюда? Он не понимал этого.
Все в этой комнате было для него призывом к правде: в ее сквозном свете вся его жизнь просвечивала, как стекло, и каждое незаметное прежде пятно било в глаза и звало к ответу. Страдая от этой остроты видения, он пытался успокоить себя; «Не так худо! Если я и ошибся, то сделал все, чтоб исправить, избыть ошибку. Мне мешал заслон из Вальгана — Бликина. Но как я думал, так все и оправдалось — противовесы летят на обоих заводах, Старая конструкция порочна. Новая конструкция найдена, усовершенствована, испытана! Что же я, в самом-то деле?! Мне надо радоваться». Он поднимал веки, выпрямлялся и, взбадривая себя, начинал усиленно дергать вихор. Но восставала собственная приверженнесть к неприкрытой истине и чистота этих стен. «Эх, мрамор, честной камень! Вру я! — сам себя ловил он. — Вру самому себе! Аварии начались бы на полгода позднее, если бы не моя сверхспешка. Ускорить обрывы противовесов смог, прекратить не смог. Виновен. Виновен, и нет снисхождения!» Обострившееся здесь чувство ответственности обвиняло. И он сгибался. Массивный и мрачный, изловленным медведем-берложником, горбился он над застекленным столиком и нимало не заботился о производимом впечатлении.
Он удивлялся Вальгану. Для Вальгана не существовало вопроса, виновен или не виновен, для него существовала лишь проблема: обвинят или оправдают? Директор сидел, высоко подняв яркое, красивое лицо, озабоченный, очевидно, тем, чтоб его не приняли за слабого и виновного.
Бахирев перевел взгляд на Курганова. «Весь лыбится», — так говорил когда-то пятилетний Рыжик про улыбку, особенно широкую и веселую. Головастенький секретарь не улыбался, а именно «весь лыбился» безудержной улыбкой, дрожавшей на губах, в глазах, в светлых дугах бровей. «А чего ему не «лыбиться»? — позавидовал Бахирев. — Противовесы на нем не висят. «Антимеханизатором» обозвали зря. И чист, и прав, и счастлив тем, что пришел сюда чистым и правым! Эх, мне бы такое!.. А как Чубас? — Бахирев смотрел на его осунувшееся лицо и стиснутые губы. — «Жених», «жених», где же твоя улыбка? Нелегко дались тебе схватка с Бликиным и бой на последнем пленуме. Да и мои противовесы тебя стукнули рикошетом. А вот и Бликин! Атаманом входит! Как рассаживается! И это после пленума обкома!»
Бахирева поразил спокойный и уверенный вид Бликина здесь, где самые стены звали к ничем не прикрашенной истине.
Но Бликин видел эти стены по-своему: давно знакомые, непоколебимые мраморные плиты отгораживали от всего опасного, постороннего то величие, к которому он был сопричастен. Там, в области, люди малого кругозора выскакивали с мелочными нападками. Здесь он неприкосновенен для мелочей.
Как всегда, он даже самому себе не открывал подлинного смысла своих ощущений и упований. Он твердил про себя привычные фразы: «Покритикуют, но поддержат. Тут не до мелочей. Тут по крупному счету». Еще выше, чем всегда, была вскинута его голова с длинным, чутким носом, еще неподвижней был седоволосый затылок. Неторопливо скользил он по лицам взглядом, пытаясь проникнуть в каждого и храня непроницаемость каких-то своих глубин. Но вдруг брови дрогнули. Улыбающийся Курганов! Чубасов! Он знал, что их вызывали в ЦК, но был уверен, что они не пойдут дальше отделов. Зачем эти двое здесь? Он не считал их опасными, но в самом факте их присутствия здесь таилось нечто опасное. Невольно вспомнилось сходное чувство, которое он пережил сегодня утром в Кремле. Он пошел туда по делам. Он привык видеть Кремль недоступным, торжественным и пустынным. Вход сюда был честью и привилегией. И вдруг в этом самом Кремле толпятся никому не известные мужчины и женщины, мальчики и девочки, лезут во все углы, щелкают фотоаппаратами. «Многолюдный Кремль — похожее было когда-то! — вспомнил он. — Но когда? Гражданская война, сотни деловитых людей, ходоки, Ленин… Четверть века назад. Опять?!» Непривычные толпы в Кремле заставили насторожиться. Так же невольно настораживала доступность вот этой комнаты для всяких Кургановых — Чубасовых. Впереди, за волнистой шевелюрой Чубасова, замаячил вихор. Неужели еще и этот? Противовесы. Они были уязвимой, но крохотной деталью в сегодняшнем отчете Бликина. Плавая большим морем, нетрудно обойти маленький подводный риф. Но как поведет себя эта вихрастая улика? И как покажет себя Вальган?