— Да, Анна Лужкова. Доярка наихудшего колхоза. Была замечена в хищениях. Сама сознается, что «пользовалась» и молоком и сеном. Дали ей, как у них говорят, «покоровный» план. Стали оплачивать с надоя. Помогли с кормами. Взяла шефство над нею доярка лучшего колхоза, коммунистка Лизавета Яблонева. Подружились эти Анна с Лизаветой. И вот эта самая Лужкова сама погнала своих коров на ночную пастьбу да еще мешок соли вынесла на горбу… — Курганов продолжал, — а сама стала накашивать и давать зеленую подкормку. Теперь первая застрельщица на ферме. Деловитая, отзывчивая, ну просто приятно с человеком поговорить. В партию ее принимают. Я бы и сам дал ей рекомендацию!
Бликин, слушая, сглотнул воздух. Его били какой-то Анной. Судьба этой Анны заинтересовала их. А судьба его, Бликина? Может быть, она была уже беспощадно решена ими? Нет, не до конца!
Бликин не мог не видеть, что даже те, кто говорил с резким осуждением, как бы допытывались: «Так ли ты плох, как мы думаем? Сумеешь ли ты сам понять причины своего краха?»
Среди взглядов пытливых, ищущих Бликин уловил несколько сочувственных. «Надо держаться. Совсем не разгромят. Областей много. С большой снимут — дадут поменьше».
Зимин сел наконец.
— Меня перебили, — сказал Бликин. — Я как раз хотел рассказать о сдвигах в животноводстве. Удойность в ряде районов повысилась на двадцать—тридцать процентов… Яйценоскость повысилась…
За изгородью из цифр он почувствовал себя спокойнее. Он видел, что за столом переговариваются, не хотят слушать, и все же городил, городил свою спасительную изгородь… Один из сидевших в президиуме негромко сказал:
— Если смотреть с точки зрения грамматики, так у вас все какие-то обезличенные глагольные окончания. Удои «повысились», плотина «строится», продукция «возросла»… Может быть, это не само по себе повышается, строится, вырастает? Может быть, это люди строят и выращивают?
В неторопливом вопросе — осуждение. И система работы, и ход мыслей, и даже весь строй речи — от тезисов доклада до глагольных окончаний — все было несовместимо с самим духом этой комнаты.
Проницательный Вальган раньше многих понял: «Он уже не секретарь. — И мысли сразу заметались. — Зачем я шел с ним? Я умею работать. Я люблю работать… Я мог не с ним, а в одном ряду хоть бы с этим Кургановым. — Заговорил инстинкт самосохранения. — Я не Бликин! Что он мог? Угодничать перед высшими, жать на низших? Я не он! А он потянет и меня за собой… Отмежеваться! Найти случай… Сегодня же… Здесь же…»
Он еще сильнее стиснул подлокотники кресла, еще сильнее спружинился, готовясь к прыжку, боясь упустить момент и случай.
Но Бликин еще держался. Уже не тот уверенно спокойный, знающий себе цену, каким он был вначале, и не тот возмущенный, болезненно раскрасневшийся, каким был полчаса назад, а стареющий и усталый человек с опущенными плечами и склоненным лицом. От непривычного наклона обвис подбородок, и дряблые щеки набежали на воротник. Бликин все понимал и все видел, но цепкая надежда твердила ему: «Не сегодня же… Не сейчас… Так не бывает! С сельским хозяйством в области плохо. Но промышленность! Да, хорошо, что промышленность осталась под конец! На ней я выплыву. Не все еще пропало. Не все». Отвечая на вопросы о людях, он назвал ряд фамилий передовиков сельского хозяйства и заключил:
— О людях промышленности я скажу особо. Сперва разрешите перейти к этому разделу. Я хотел начать именно с промышленности, тогда картина получилась бы несколько иной.
Снова появилась округлость фраз, привычные приливы фактов и цифр. Он выплывал, еще задыхаясь, еще вздрагивая от внутреннего озноба, но все увереннее взмахивая руками, как выплывает на верной волне человек, чуть не захлебнувшийся. Его долго слушали, не перебивая. Он поднял голову, и обвисшая было кожа снова натянулась в барственно покатом переходе от шеи к маленькому вскинутому подбородку.
Бахирев слушал и смотрел на длинный ряд окон… Облака, сквозные от солнца, переплывали от окна к окну. С такою же плавностью переходил рассказ от завода к заводу. «Везде как надо, — тоскуя, думал Бахирев, — везде справляются, только я…» Но вот Бликин заговорил о тракторном: «Программа перевыполняется… — слушал Бахирев. — Поставлена на производство новая марка. Снижена себестоимость… Осваивается прогрессивная технология — кокиль, металлокерамика… Такие рабочие, как Сугробин, Игорева, являются образцом… Завод «Красный Октябрь»…
Бахирев даже повернулся от удивления: «Как, уже о других? Уже все о тракторном?! Пронесло мимо брака, мимо противовесов? Как же можно умолчать об этом?»
Но Бликин умолчал.
В конце отчета он привел лишь цифры промышленного брака в среднем по крупнейшим заводам области:
— Брак, как видите, еще недопустимо велик, но снижается.
Вторая половина доклада была впечатляющей и прошла гладко. Бликин кончил и стал вытирать вспотевший лоб.
Ему задавали вопросы о росте производительности труда, о нормах, о штатах.
— Вы тут приводили цифры отдельных производственных рекордов. А вот брак и текучесть кадров по чугунолитейному цеху тракторного завода достигли чудовищных, «рекордных» цифр. Вы интересовались причинами такого рода «рекордов»?
Бахирев насторожился: «Оказывается, не пронесло. Заставили вернуться к тракторному».
Бликин склонился в сторону председателя, и кончик его длинного, чуткого носа наклонился в эту же сторону,
— Мы принимали меры… Боролись с текучестью кадров… Улучшили столовую… Переселили в новое общежитие. Отличное общежитие. Своя библиотека, учебная комната, душевая, прачечная… Даже снимки были в «Огоньке»…
— Значит, все хорошо и даже отлично? Ну, а вы сами были у чугунщиков? Не в новом общежитии, а в старом?
— Я не имел возможности посетить все общежития..
— «Посетить?» «Посещать» вообще не требуется! Мы с вами не дипломаты! А вот знать истину о жизни рабочих наихудшего цеха наикрупнейшего завода — это от нас, от партийных руководителей, как раз требуется. Товарищ, Зимин, просим.
Зимин вышел еще тяжелее, чем в первый раз. В кудрявых волосах запуталось солнце, а лицо сосредоточенно, как у хирурга, которому предстоит провести тяжелую, но необходимую операцию.
— Перевели в новое общежитие только двадцать рабочих чугунолитейного, и то по инициативе бывшего главного инженера. Переселение остальных отсрочено директором до постройки нового корпуса. Большинство чугунолитейщиков живет в полуподвальном помещении.
Кадровиков постепенно выводят оттуда, но в чугунолитейном кадровиков мало, текучка. Вновь поступающим, естественно, достаются худшие места. Так и получилось, что рабочих самого тяжелого цеха сконцентрировали в полуподвале, в котором даже тюфяки истлевают от сырости. Здесь подряд и семейные и холостые.
«Зачем размазывать? — думал Бликин. — Ведь все знают — война, трудности с жильем. Ведь это же частности, неизбежные мелочи!» Но Зимин продолжал с той тяжелой обнаженностью, от которой так коробило Бли-кина:
— Главное — там есть дети! Их надо вывезти оттуда немедленно!
Взгляд Бликина заметался от лица к лицу, и многие лица невольными, чуть приметными движениями отворачивались.
«Ничего не замазывать! — отчетливо понял Вальган. — Спасение только в одном — честно! — Мысли били в набат. — О трудностях, о промахах, об ошибках — в лоб. Обо всем — в лоб! Другого пути к спасению нет!»
В тишине прозвучали слова:
— Расскажите об авариях с противовесами. Посадка противовесов — это же мелочь, которую легко исправить! Объясните: как могло случиться, что эта мелочь разрослась в бедствие? Больше тысячи тракторов выведено из строя!
«Вот он, и мой час! — понял Бахирев. — Вот для чего меня сюда позвали. Я должен ответить за них».
Бликин замялся. Подходили к самому уязвимому месту промышленной, основной части доклада. Приближался самый опасный перевал. «Не форсировать! Быть осмотрительным!» Он невнятно произнес:
— Происходили обрывы противовесов… Раздались негромкие, острые слова:
— Летающие противовесы — это, кажется, первое крупное техническое новшество, о котором вы можете рассказать?