— Передают что-то на своих языках, — предположил и Лартаяу. — Которые все так изучали в школе, что на слух никто не поймёт. Помните — уровень "нормального ребёнка" и "ненормального"?
— Ещё из того разговора на набережной… — вспомнил Ратона — как о чём-то совсем уже давнем и далёком. — А компьютерные сети вовсе отключены…
— Но неужели хоть по радиолюбительской связи никто за всё время не пробовал… — начала Фиар.
— А что — не пробовал? — переспросил Итагаро. — Передать куда-то — например, в ту же Алаофу — что здесь наступает конец мира? Который тогда уж, по идее, наступает сразу и везде? Тем более, у самих властей на чрезвычайные случаи должна быть связь посерьёзнее — и что с того? Если эти же "светские власти" веками содержали при себе жрецов, которые поддерживали в массах общества ожидание конца мира? И из тех же масс набрано очередное поколение чиновников у власти — во всех странах, кроме одной! И теперь они сами дрожат, обливаясь потом, на своих загородных дачах! И от них никто уже ничего всерьёз не ждёт…
— И некому понять, что происходит, и объявить об этом? — снова начала Фиар. — Не может быть…
— Но кто это сделает, если учёные — сами верующие? И тоже разрываются между верой и знанием, глядя на всё это? Хотя… Правда, — тут же согласился Итагаро. — Это же мы всё — о лоруанцах. Каймирцы — наверняка думают, ищут выход… Не потеряли здравый смысл, как эти… Но что сейчас делать — когда на нас идёт колонна?
— И уже близко, — подтвердил Талир, хотя Джантар не слышал приближения толпы. — Давайте быстро думать, что им скажем…
А впрочем — едва разговор прервался, Джантар и сам услышал из темноты глуховатый шум приближавшихся шагов множества людей, и что-то сжалось у него внутри от этого звука. Ведь не то что голосов или шёпота — единого вздоха не доносилось из этой колонны, совершающей скорбный путь в никуда. Именно в никуда — ведь шли люди, уверенные, что гибнет весь их мир — и словно хоронили его молча, без единого всхлипа или причитаний, будто так и должно быть…
"Но что хоть они изучали в школе? — вдруг подумал Джантар. — И что помнят оттуда? К каким их знаниям обратиться? Ведь это мы, каждый у себя дома, с ранних лет читали так много. Это мы выросли с тем, как устроен мир, с историей его открытий — а что знают они? Притчи, нравоучения — и кашу из обрывков информации на уровне "нормального ребёнка"? По которым их гоняли под надзором учителей как конвоем…"
— И они нас совсем не видят? — прошептала Фиар.
— Я не очень представляю, что и как видят люди с обычным, дневным зрением, — ответил Талир, — но кажется, они что-то заметили. И надо быть готовыми… С чего начнём?
— Донот, начни ты, — ещё тише прошептала Фиар. — Просто как-то… как полицейский. Своим "взрослым" голосом…
— Они уже совсем близко, — так же прошептал Талир. — Надо начинать…
— Что это? — тут же странно, на выдохе, прозвучало в темноте по-лоруански. — Что это тут, на пути? Видите, здесь дальше нет дороги…
— Значит, здесь мы и будем ждать… — с решимостью обречённого, от которой у Джантара снова всё сжалось внутри, ответил на элбинском диалекте другой голос. — Здесь встретим нашу судьбу…
— Мальчики, ну что же вы… — едва долетел шёпот Фиар.
— Кто здесь? — испуганно прозвучал из толпы детский голос. — Слышите, там впереди кто-то есть…
— Стойте! — наконец решился Донот. Его изменённый голос далеко разнёсся над невидимой притихшей толпой — и, как казалось Джантару, звучал всё же недостаточно убедительно, хотя Донот старался говорить без акцента. Но — и до того ли было пришедшим сюда людям, чтобы обратить на это внимание… — Кто вы такие? Куда идёте?
— Как… куда идём? — переспросил механически-бесцветный, с оттенком безнадёжности, голос пожилого лоруанца. — Не знаете paзвe — мир кончается? Сам патриарх объявил… — продолжал говоривший, даже не спрашивая, кто это встретился им на ночной дороге. — Вот и идём из города…
"Дурбиси Гирботи, — сразу понял Джантар. — Или… как его теперь… Дробис Грэбот… Вот кого слушали…"
— А в Алаофе — что? — нетерпеливо спросил Донот. — Не знаете?
— Да какое там… — ответил тот же голос. — По всему миру сейчас одинаково. Все люди каются в грехах, кто прежде был неверный — обращаются в веру… Режут себе руки и ноги — кто хуже всех грешен, так что их и в храмы пускать не велено. А мы вот согрешивших детей за город ведём, чтобы прямо тут их Великому Элбэ представить…