— Кто имел доступ?
— Все. Я не запираю мастерскую. Мои люди приходят и уходят в любое время. Но я перебрал всех, с кем работаю. Братья Петровы — старые, проверенные, они же сами эти чертежи составляли. Гаврила — свой, он в железе, в чертежах не разбирается. А вот один из новых… — Обручев вытер пот со лба. — Месяц назад я взял в бригаду механика из переселенцев. Парень из Тулы, толковый, быстро схватывает. Зовут Егор Калитин. Он интересовался чертежами больше других. Спрашивал про допуски, про температуру плавления, про то, как мы добились герметичности цилиндров. Я думал — любознательность. А теперь…
— Где он сейчас?
— На верфи, среди тех, кого там с производства не сняли, чтобы уж совсем их тонус не сбивать.
— Не спугни. Я разберусь.
Обручев ушёл, оставив меня с новой заботой. Механик из Тулы. Переселенец. Чужой среди своих. Но мог ли он быть тем самым связным, который передавал карты? Или он просто любопытный парень, который хотел выучиться ремеслу?
На седьмой день меня нашёл Марков. Врач был бледнее обычного, и это пугало больше всего — Марков видел смерть каждый день, и его трудно было вывести из равновесия.
— Павел Олегович, — сказал он, входя в кабинет и плотно закрывая дверь. — У нас отравление. На окраине, у восточных ворот, есть колодец. Им пользуются редко — там вода жёсткая, но индейцы Токеаха иногда берут для своих обрядов. Вчера вечером у них заболели двое. Сегодня утром ещё трое. Я взял пробу воды.
Он вытащил из кармана стеклянную пробирку, запечатанную сургучом. На дне её был мутный осадок.
— Мышьяк, — сказал Марков. — Тот, кто его сыпал, не знал, что в этой воде много железа. Оно связано с мышьяком, и яд не растворился полностью. Если бы колодец был чище — мы бы нашли трупы через день. Может, и не поняли бы, от чего умерли.
— Сколько?
— Осадок на дне — граммов пять. Этого хватило бы, чтобы отравить весь город, если бы яд попал в главный водозабор. Но он сыпал наобум, не зная наших систем. Или знал, но выбрал этот колодец, чтобы проверить.
Я смотрел на пробирку, и холодная ярость поднималась из груди, перехватывая дыхание. Они уже пробовали. Пять граммов мышьяка, брошенные в колодец, который никто не охранял, где вода бралась редко. Проверка. Или предупреждение.
— Кто знает о воде?
— Я, вы, Токеах. Его люди замкнули колодец, говорят, что он испортился. Больше никто.
— Хорошо. Никому. Ни слова.
Марков кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на пробирку, и в голове крутились цифры. Пять граммов мышьяка. Он не пытался отравить всех — он проверял, как быстро мы среагируем. Или просто хотел посеять панику. Или… или это была ловушка, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого.
К концу второй недели я потерял счёт подозреваемым. Новые переселенцы — три сотни человек, прибывших за последний год. Старые соратники — я ловил себя на том, что изучаю лица Лукова, Рогова, Обручева, ища признаки лжи. Даже Токеах, несмотря на его помощь, не выходил из головы — индейцы были обижены, что их оттеснили от власти, что их земли отдавали мормонам и американцам. Но Токеах принёс ожерелье для Александра. Предатель не стал бы рисковать, приближаясь к моему сыну. Или стал бы?
Финн, вернувшийся из очередного рейда, застал меня за этим занятием — я сидел, уставившись в карту, и перебирал в голове имена.
— Вы так и не спите, — сказал он, опускаясь на стул.
— Не могу.
— Я нашёл след. Небольшой, но есть. В кабаке у Чжана, в ту ночь, когда убили Стоуна, был человек. Китаец говорит, что он заходил дважды: первый раз вечером, выпил, вышел. Второй — через час, уже после полуночи. Взял бутылку, но не пил, вышел с ней. Чжан запомнил, потому что бутылка была дорогая, а человек не стал её открывать.
— Кто?
— Чжан не знает. Лица не запомнил. Но этот человек говорил с акцентом. Не русским, не английским. Скорее, с южным, мексиканским.
Я поднял голову. Мексиканский акцент. Виссенто и его люди, дон Мигель — все они говорили по-испански, но русский у них был с акцентом. Если связной был из мексиканцев…
— Виссенто?
— Не знаю. Но Чжан сказал, что этот человек был высоким, широкоплечим. Виссенто ниже ростом и худ. Дон Мигель и вовсе невысок.
— Кто тогда? — спросил я. — Может, кто-то из новых. Я проверяю.
Финн ушёл, а я остался сидеть, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Девяносто дней. Уже прошло пятнадцать. Мы не знали, кто предатель, не знали, где враг, не знали, когда ударит.