На восемнадцатый день я принял решение. Мы не найдём предателя, если будем ждать. Нужно выманить его. Устроить ловушку, от которой он не сможет отказаться. Я вызвал Финна и Токеаха. Индеец пришёл затемно, бесшумный, как тень, и сел в углу, не проронив ни слова. Финн курил, пуская дым в потолок, и смотрел на меня выжидающе.
— У нас есть предатель, — сказал я. — Мы знаем, что он передаёт карты, что он был на складе в ночь убийства, что он, возможно, отравил колодец. Мы не знаем, кто он. Но мы знаем, что ему нужно.
— Что? — спросил Финн.
— План укреплений. Полный. С маршрутами патрулей, сменами караулов, местами хранения пороха. И чертежи пароходов. Всё, что у нас есть.
Токеах поднял голову. В его глазах мелькнуло понимание.
— Ты хочешь отдать ему это.
— Я хочу, чтобы он думал, что это у него. Завтра я объявлю, что по утрам, после смены караула, в Ратуше хранятся незапертые сейфы. Что я задерживаюсь на батареях до полудня. Что в моём кабинете есть стол, где я оставляю бумаги. Если предатель захочет взять самое ценное — у него будет шанс.
— А если он не клюнет?
— Клюнет. Ему нужны эти бумаги. Ему платят за них. Он уже рисковал, когда шёл на склад. Рискнёт ещё раз.
Финн кивнул. Токеах молчал, но я видел, что он согласен.
На следующее утро я сделал вид, что спешу на батареи. Оставил дверь в кабинет открытой, сейф — незапертым, на столе разложил карты и чертежи. Финн засел в соседней комнате, Токеах с людьми — на крыше. Лукову я сказал, что буду проверять посты, и он ушёл, ничего не заподозрив.
День тянулся медленно. Я сидел на батареях, делая вид, что проверяю орудия, и ждал. Каждые полчаса ко мне прибегал Финн с докладом — пусто. Никто не заходил в Ратушу. Люди шли по своим делам, лавки работали, в порту грузили корабли. Обычный день.
К вечеру я вернулся в кабинет. Ничего не тронуто. Карты лежали так, как я их оставил. Сейф был открыт, но никто не заглядывал внутрь.
— Не клюнул, — сказал Финн, появляясь в дверях.
— Клюнет. Я сказал — у меня есть время до полудня. Завтра попробуем снова.
На второй день повторилось то же самое. На третий — тоже. Финн начал сомневаться, Токеах хмурился, я чувствовал, как напряжение растёт. Может, предатель был умнее. Может, он знал, что это ловушка.
На четвёртый день я сменил тактику. Объявил, что срочно уезжаю в Новороссийск — на два дня. В городе оставались Луков, Рогов, Обручев. Но я знал, что ни один из них не полезет в мои бумаги без приказа. А предатель — полезет.
Я уехал затемно, оставив город на Лукова. Финн и Токеах остались. Я вернулся через полдня, тайно, пешком, обойдя город с южной стороны. Когда я поднялся на стену, Финн встретил меня взволнованным шёпотом:
— Зашёл. Час назад. Мы ждали, пока он возьмёт бумаги. Он в кабинете.
— Кто?
— Не знаю. Человек в тёмном плаще, лица не разглядеть. Он заперся, мы ждём сигнала.
Я кивнул и спустился со стены. Мы окружили Ратушу — Финн с казаками у входа, Токеах с индейцами на крыше, я с пистолем в руке у чёрного хода. Я ждал, пока сердце успокоится, и вошёл.
В коридоре было темно. Я шёл медленно, стараясь не шуметь, и считал шаги. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Дверь в мой кабинет была приоткрыта, из-под неё пробивался слабый свет свечи.
Я толкнул дверь и шагнул внутрь.
Человек стоял у стола, спиной ко мне. На столе были разложены карты — те самые, с укреплениями. В руках он держал чертёж парохода, свернутый в трубку. Услышав скрип двери, он обернулся.
Я узнал его сразу. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и жёсткими глазами. Один из механиков Обручева. Егор Калитин. Тот самый, из Тулы.
— Не двигаться, — сказал я, поднимая пистоль.
Он замер. В глазах его мелькнуло что-то — страх, удивление, обречённость. Руки дрогнули, чертёж упал на пол.
— Кто ты?
— Вы знаете. Я Егор Калитин.
— Ты предатель.
Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его взгляде не было раскаяния.
— Кто тебе платит? Американцы? Англичане?
— Вам всё равно, — сказал он тихо. — Вы меня поймали. Делайте что хотите.
Я шагнул ближе, опуская пистоль.
— Кто связной? Кто передавал карты? Говори, и, может быть, я сохраню тебе жизнь.
Он усмехнулся. Усмешка была кривой, невесёлой.
— Жизнь? Вы убили тех, кто сдался. Я видел. На площади. Вы не оставите меня в живых.
— Я не убивал тех, кто говорил.
— А те, кто молчал? — он покачнулся, и я заметил, как его рука скользнула к карману. — Те, кто не успел сказать ни слова?
Я напрягся, но выстрелить не успел. Его пальцы сжали что-то маленькое, и он замер, глядя на меня с неожиданной ясностью в глазах.