— Дойдём? — спросил я.
— Дойдём, — ответил он, и в голосе его не было сомнения.
Первый блокпост мы нашли разбитым.
Он стоял на скальном выступе, откуда открывался вид на всю долину, — каменная башня, сложенная нашими руками, с бойницами, смотровой площадкой, колодцем и запасом провизии на месяц. Теперь от неё остались только обгоревшие стены, дымящиеся в утреннем свете, и груда камней, завалившая вход. Вокруг, на земле, лежали тела.
Я спрыгнул с лошади, подошёл ближе. Десять человек. Десять наших солдат, которых я знал по именам, с которыми встречался на батареях, на учениях, в городе. Они лежали вниз лицами, руки связаны за спиной, головы прострелены. Выстрелы в затылок. Не в бою — после.
Луков, подошедший следом, выругался сквозь зубы. Казаки крестились, индейцы замерли, глядя на убитых, и в их глазах я видел не страх — ярость.
— Обыскать всё! — приказал я. — Найти, куда ушли.
Люди рассыпались по скалам. Через несколько минут из-за башни донёсся крик:
— Сюда! Здесь!
Я подбежал. За скалой, в небольшом углублении, лежал ещё один человек. Он был жив — я видел, как вздымается грудь, как кровь пузырится на губах. Форма разорвана, лицо избито, на груди — глубокая рана, залитая запёкшейся кровью. Я опустился на колени, взял его за плечи.
— Кто? — спросил я. — Кто здесь был?
Он открыл глаза, мутные, невидящие, и я узнал его — десятник Круглов, тот самый, что когда-то спорил с мормонами. Губы его шевельнулись, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Я наклонился ближе, почти касаясь ухом его рта.
— Много… — прошептал он. — Много их… С гор… и с леса… Американцы… и индейцы… много…
— Где они сейчас?
— Ушли… к перевалу… — Он закашлялся, и кровь брызнула изо рта, заливая мою руку. — Там… второй пост… мы не успели…
Глаза его закатились, голова упала набок. Я опустил тело на землю, выпрямился. Второй пост. Третий. Они шли к перевалу, чтобы отрезать нас от города, перекрыть пути сообщения, уничтожить блокпосты один за другим.
— Луков! — крикнул я. — Строить людей! Идём к перевалу.
— А эти? — он кивнул на убитых.
— Заберём потом. Сейчас живым наша помощь нужна больше, гораздо больше.
Мы двинулись дальше, и теперь уже не скрываясь, не таясь. Времени не было. Если они успеют взять перевал, если закрепятся там, нам придётся выбивать их с высот, теряя людей, теряя время, теряя шанс. Я гнал отряд вверх, и люди, несмотря на усталость, на каменистые тропы, на холод, пробиравший до костей, шли быстро, почти бегом.
Второй блокпост мы нашли через час. Он ещё держался.
Башня стояла на узком гребне, с обеих сторон обрываясь в пропасть. Вокруг неё, за камнями, за деревьями, засели стрелки, и воздух был наполнен свистом пуль, криками, звоном стали о камень. На стенах башни мелькали фигуры защитников — их было немного, человек двадцать, не больше, но они держались, отстреливаясь из ружей, сбрасывая вниз камни, не давая врагу подняться.
— С Богом! — заорал Луков, и мы бросились вперёд.
Я бежал, не чуя ног, и слышал за спиной топот казаков, свист стрел индейцев, крики ополченцев. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, срезая ветки сосен, но я бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались, и только одна оставалась ясной, острой, как лезвие: успеть. Успеть, пока они не взяли башню. Успеть, пока не перебили всех.
Мы врезались в их строй, когда солнце уже поднялось над гребнем. Я увидел лица — обветренные, жёсткие, с горящими глазами. Американцы. Много американцев. Они стреляли из-за камней, из-за деревьев, из-за тел убитых, и я не успевал считать, не успевал думать, только рубил, колол, стрелял, и кровь брызгала на лицо, и руки скользили на прикладе.
Рядом бился Луков — сабля мелькала в его руке, оставляя кровавые полосы, и он кричал что-то, но слов не было слышно за грохотом выстрелов, за звоном стали, за хрипами умирающих. Казаки рубились в конном строю, индейцы Токеаха били из луков, выбирая офицеров, ополченцы держали строй, отсекая врага от башни.
Через час всё было кончено. Я стоял посреди поля боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофейное оружие, как перевязывают своих. Луков, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что рукав его мундира пробит, а лицо залито кровью.
— Жив? — спросил я.
— Жив, — ответил он, вытирая лицо рукавом. — Царапина.
Я не поверил, но проверять не стал. Времени не было.
— Сколько их?
— Сто, может, сто пятьдесят. Не все — часть ушла к перевалу.