— К третьему посту?
— Да. Если они его возьмут…
Я посмотрел на восток. Там, за гребнем, поднимался дым — третий сигнальный костёр всё ещё горел, но огонь его слабел, и я понял: третий пост тоже в бою. И, возможно, уже пал.
— Идём, — сказал я.
Мы двинулись дальше, оставив за спиной дымящиеся развалины второго блокпоста, тела убитых, раненых, которых не могли взять с собой. Люди шли молча, и в этой тишине, нарушаемой только хрустом камней под ногами да тяжёлым дыханием, я слышал то, чего не слышал никогда: усталость. Не физическую — душевную. Мы потеряли два поста, потеряли людей, потеряли время. И я не знал, успеем ли к третьему.
Третий блокпост мы нашли через два часа. Он стоически оборонялся. Башня была сложена из огромных валунов, скреплённых глиной, и казалась несокрушимой. Но вокруг неё, на склонах, кипел бой. Американцы, а их было много, очень много, больше, чем у первых двух постов, лезли в атаку, зацепляясь за скалы, стреляя из-за камней, стараясь просто задавить плотностью огня. Защитники же, закрепившиеся в башне, отстреливались, обивались, но по частоте огня стало понятно, что они успели понести потери и, похоже, весьма при этом значительные.
Я развернул отряд и повёл их в обход. Слева от поста, за скалами, имелась узкая, каменистая обрывающаяся в пропасть тропа, о которой мы никогда не распространялись. Индейцы решили нас провести, и мы двинулись, цепляясь за выступы, скользя по мокрым камням, не смея при этом лишний раз даже вздохнуть.
Тропа вывела нас к верхней площадке, прямо над головами американцев. Они нас не ждали. Я взмахнул рукой, и прозвучал долгий залп из множества ружей. Все, кто только мог, выстрелили едва не одновременно, прямо в самую гущу, а ещё одна группа ударила в поддержку.
Бой был коротким и жестоким. Американцы, зажатые между башней и нашими штыками, пытались прорваться, но мы били наверняка, не давая опомниться, не давая перестроиться. Луков рубился в первых рядах, и я видел, как кровь сочится из его раненой руки, как он бледнеет, но не останавливается.
К полудню всё кончилось. Мы взяли пленных — человек двадцать, измождённых, перепуганных, готовых говорить. Остальные были убиты или разбежались по горам. Третий пост устоял.
Я стоял на стене башни, глядя на поле боя, и считал потери. Двадцать три человека убитыми, сорок семь ранеными. Почти треть отряда. У американцев было хуже — больше двухсот трупов, но они могли себе это позволить. У них были резервы, подкрепления, люди, которые шли из-за хребта, из долин, из поселений, построенных на нашей земле. У нас были только мы.
Луков поднялся ко мне, держась за стену, и я увидел, что рана его не царапина — пуля пробила плечо, раздробив кость, и кровь, которой пропитался рукав, уже начала темнеть.
— Спускайся вниз, — сказал я. — Марков перевяжет.
— Потом, — ответил он, и в голосе его было что-то, отчего сердце моё ёкнуло.
— Сейчас.
— Потом, — повторил он, и глаза его, устремлённые на восток, сузились.
Я проследил за его взглядом и увидел. Внизу, в долине, за рекой, двигалась колонна. Много людей. Много вооружённых людей. Они шли медленно, но уверенно, и над ними, на шесте, развевался флаг — звёздно-полосатый.
— Не успели, — сказал Луков, и голос его был глухим.
Я смотрел на колонну, и в голове крутились цифры. Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками, с обозом, с запасом пороха и пуль. Они шли к перевалу, чтобы закрепиться там, чтобы отрезать нас от города, чтобы начать осаду. И у нас не было сил их остановить.
— Что будем делать? — спросил Луков.
Я не ответил. Я смотрел на колонну, на флаг, на людей, которые шли по нашей земле, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они не оставили нам выбора.
— Будем драться, — сказал я.
Мы спустились вниз, к людям. Они сидели вокруг башни, перевязывали раны, чистили ружья, ели сухой паёк. Увидев меня, они поднялись, и в их глазах я читал вопрос. Что дальше? Отступать? Или стоять?
— Американцы идут к перевалу, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками. Если они возьмут перевал, мы не сможем их выбить. Я не собираюсь ждать, пока они подойдут полными силами. Потому мы ударим первыми. Прямо сейчас. Пока они не вышли на перевал, пока не развернули пушки, пока не окопались. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с флангов. Токеах поведёт своих людей в обход, зайдёт с тыла. Мы — в лоб. Если успеем, если не дадим им опомниться — разобьём.
— А если не успеем? — спросил кто-то из ополченцев.
Я посмотрел на него. Молодой парень, с перевязанной головой, с испуганными глазами.