В дверь постучали. Вошёл Финн.
— Слышал, — сказал он, кивнув на карту. — Пойду.
— Куда?
— В горы. К Джексону. Посмотрю, что там, как.
— Ты не вернёшься.
— Вернусь, — усмехнулся он. — Я всегда возвращаюсь.
Я смотрел на него. Ирландец за эти дни осунулся, почернел, под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд его был всё таким же цепким, а руки — такими же быстрыми.
— Возьми с собой людей, — сказал я.
— Не надо. Один я быстрее.
— Если тебя поймают…
— Не поймают.
Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Я остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и думал о том, что, наверное, это и есть самое тяжёлое — посылать людей на смерть, зная, что они могут не вернуться.
Финн ушёл в ту же ночь, выскользнув из города незамеченным, растворившись в темноте, как тень. Я стоял на стене и смотрел, как его фигура тает в предрассветном тумане, и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тянущая тревога.
Дни потянулись в напряжённом ожидании. Я приказал усилить дозоры на восточном направлении, но смотреть было не на что — горы молчали, и эта тишина была страшнее любого боя. Рогов гнал ополченцев, обучая их стрельбе из новых ружей, Обручев, не жалея людей, строил четвёртый пароход, который должен был стать нашей последней надеждой, если американцы прорвутся к морю. Марков выхаживал Лукова, и тот, к удивлению всех, шёл на поправку — медленно, тяжело, но шёл.
На пятый день после ухода Финна я поднялся на стену и долго смотрел на восток. Ничего. Только горы, только лес, только белое пятно снега на дальних вершинах.
— Вернётся, — сказал Токеах, подошедший неслышно, как всегда.
— Уверен?
— Он умеет ждать. И умеет прятаться. Лучше, чем мои воины.
Я не ответил. Смотрел на восток, где за гребнем хребта лежала вражеская земля, и считал дни.
На седьмой день я уже потерял надежду. Утром, как обычно, поднялся на стену, обошёл посты, проверил караулы. Рогов доложил, что всё спокойно, Обручев — что пароход будет готов через две недели, Марков — что Луков пришёл в себя и даже пытался ругаться, когда узнал, что его сняли с должности.
Я сидел в кабинете, перебирая бумаги, когда в дверь ворвался запыхавшийся казак.
— Павел Олегович! У восточных ворот… Финн… он…
Я выбежал из Ратуши, не помня себя. У ворот уже толпился народ, кто-то кричал, кто-то молился. Я растолкал толпу и увидел.
Финн лежал на земле, и лицо его было страшным. Одежда изодрана в клочья, лицо исцарапано, руки в крови. На груди, на плече, на ногах — раны, залитые запёкшейся кровью. Он был без сознания, и только слабое дыхание, прерывистое, хриплое, говорило о том, что он ещё жив.
— Маркова! — заорал я. — Быстро!
Мы перенесли его в лазарет, на ту же койку, где ещё недавно лежал Луков. Марков, бросив всех, подбежал, наклонился, начал осматривать. Я стоял рядом и смотрел, как он разрезает рубаху, как обнажаются страшные раны — ножевые, пулевые, какие-то странные ожоги.
— Жив? — спросил я.
— Жив, — ответил Марков, не оборачиваясь. — Но тяжело. Пули, ножи, ещё что-то… Он шёл долго. Очень долго. Неделю, может, больше. Как он не умер по дороге — не знаю.
— Он очнётся?
— Должен.
Мы ждали. Час, другой, третий. Марков обработал раны, перевязал, влил в рот какой-то настойки. Я сидел у койки, смотрел на бледное, измученное лицо ирландца и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы.
Он очнулся на рассвете.
Глаза его открылись внезапно, и в них, мутных, затянутых болью, я увидел что-то, отчего сердце моё ёкнуло. Он попытался приподняться, но Марков придержал его за плечи.
— Не двигайся, — сказал врач. — Ты весь изранен.
Финн не слушал. Он смотрел на меня, и губы его шевелились, но слов не было слышно. Я наклонился, почти касаясь ухом его рта.
— Слишком много… — прошептал он, и голос его был хриплым, слабым, как последний вздох умирающего. — Артиллерия… через месяц…
Глаза его закатились, голова упала на подушку, и он снова потерял сознание.
Я выпрямился. В комнате, кроме меня и Маркова, никого не было, но слова его, казалось, услышали все стены, весь город, вся земля, по которой мы шли столько лет.
— Что он сказал? — спросил Марков.
— Слишком много артиллерии, — ответил я. — Через месяц.
Я вышел из лазарета и остановился на крыльце. Утренний воздух, промытый ночным дождём, ударил в лицо свежестью, но не принёс облегчения. Ноги сами несли меня к Ратуше, но мысли кружили вокруг одного и того же вопроса, который последние часы сверлил мозг, как заноза.