А что, если принять их условия?
Мысль была крамольной, почти изменнической, но она пришла и не уходила. Сдать город, погрузить людей на корабли, уйти на Аляску или в Россию. Сохранить жизни. Не хоронить больше детей, не перевязывать оторванные руки, не слушать стоны раненых. Елена, Александр, Луков, Финн, Токеах — все они останутся живы. Мы получим ту самую «справедливую компенсацию», о которой писал Джексон, и сможем начать всё сначала где-нибудь в другом месте.
Я остановился посреди площади, глядя на дым, поднимавшийся над трубами домов. Где-нибудь в другом месте.
Но где?
Где есть такая земля — тёплая, плодородная, с выходом к морю, с горами, защищающими от врагов? Где есть золото, лес, рыба, где можно построить верфь, проложить железную дорогу? Где индейцы встретят тебя не стрелами, а хлебом? Где китайцы приплывут торговать без пошлин, а мексиканцы станут союзниками?
Нигде.
И потом — эти люди, которые сейчас спали в своих домах, которые шли за мной через океан, которые строили, воевали, умирали. Я обещал им землю. Я обещал им дом. Я обещал им, что Русская Гавань станет их новой родиной. Что я забираю их от императорского гнёта, от рекрутчины, от бесконечной нужды, чтобы дать свободу и достаток.
А теперь я скажу им: «Извините, братцы, американцы оказались сильнее. Давайте собирать монатки»?
Я представил лица людей, когда они услышат это. Не тех, кто сидит в моём кабинете, — Луков скорее умрёт, чем отступит, Рогов взорвёт себя вместе с пушками, Финн уйдёт в горы к индейцам. Я представил простых крестьян, рыбаков, кузнецов. Тех, кто уже начал верить, что их дети вырастут здесь, на этой земле. Предать их? Продать за обещание «справедливой компенсации», которую американцы никогда не выплатят? Или выплатят, но в таких суммах, что её хватит только на билеты до Одессы и жалкие лачуги где-нибудь под Саратовом?
Я усмехнулся. Джексон и его генералы не хуже меня понимают: если русские уйдут, они получат не только земли, но и золотые прииски, и верфь, и железную дорогу. Зачем им платить? Они просто возьмут. Так было всегда. С индейцами, с мексиканцами, с испанцами. Америка не платит — Америка забирает.
А что взамен? Мы получим позор. Мы, русские, которые не сдавались ни шведам, ни туркам, ни французам, ни англичанам. Мы, которые дошли до Берлина и Парижа, будем ползти на коленях перед каким-то выскочкой из Вашингтона?
Нет. Не предам. Не пущу. Кости положу, но не дам им победить.
Глава 6
Ноги сами несли меня по знакомой мостовой, мимо домов, где за занавешенными окнами уже зажигались огни, мимо лавок, где хозяева отпирали двери, готовясь к новому дню. Город просыпался, не зная, что через месяц ему, возможно, придётся умирать. Я не стал будить его раньше времени. Пусть живут. Пусть надеются.
В Ратуше было тихо. Луков, оставленный за старшего, спал в лазарете, и его место за столом пустовало. После я прошёл в свой кабинет, зажёг лампу, разложил карту. Восточные склоны, перевалы, поселения американцев — всё это было нанесено на бумагу, но теперь эти линии казались мне не просто чернилами, а кровью. Нашей кровью.
Я велел писарю разбудить Рогова, Обручева, Токеаха, Ван Линя, отца Петра. Пусть идут сюда. Сейчас же.
Ждать пришлось недолго. Рогов явился первым — в мятой форме, с красными глазами, но уже на ходу застёгивая портупею. За ним прибежал запыхавшийся Обручев, всё ещё в рабочем фартуке, измазанный мазутом. Токеах вошёл бесшумно, как всегда, и сел в углу, не проронив ни слова. Ван Линь, пришедший с китайского квартала, держал в руках свёрток с какими-то бумагами, но не раскладывал их. Отец Пётр, захвативший с собой крест и Евангелие, опустился на стул у двери.
— Все в сборе, — сказал я, обводя взглядом лица. — Финн принёс весть. Американцы готовят вторжение. Пять отрядов, до восьмисот человек в каждом. Осадные пушки. Сорокафунтовые. Через месяц, когда сойдёт снег, они пойдут на нас. Их цель — уничтожить всё русское влияние в Калифорнии. Стереть нас с лица земли.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает фитиль лампы. Рогов сидел, не двигаясь, только пальцы его, сжавшие эфес сабли, побелели. Обручев опустил голову, и я видел, как дрожат его руки, измазанные мазутом. Ван Линь побледнел, но промолчал. Отец Пётр перекрестился.
— Сколько у нас времени? — спросил Рогов, и голос его прозвучал глухо.