Я присмотрелся. Пометка была свежей, карандаш ещё не стёрся.
— Когда они там появились?
— Год назад. Может, больше. Я не сразу их заметил — они прятались, не подавали признаков жизни. Но сейчас их уже не скроешь. Люди пашут землю, рубят лес, строят мельницу. У них есть ружья, есть скот, есть дети.
— Кто они? Переселенцы?
— Американцы. Из Миссури, из Иллинойса. Идут по Орегонской тропе, сворачивают на юг, оседают в предгорьях. — Финн перевёл палец на другую точку, выше, ближе к перевалу. — А здесь ещё одно поселение. «Либертивилл». Сорок семей. Возникло за полгода.
Я смотрел на карту, и холодок тревоги, живший во мне все последние месяцы, начал разрастаться, заполняя грудь. Это были не просто лагеря охотников, не временные стоянки трапперов, которые всегда появлялись и исчезали, не оставляя следов. Это были поселения. С домами, с полями, с детьми. Они пришли надолго.
— Сколько всего? — спросил я, хотя уже боялся ответа.
Финн молча вытащил из-за пазухи свёрнутый лист, развернул его. Это был список, аккуратно выписанный карандашом, с названиями и цифрами.
— Семь поселений. От предгорий до самого хребта. Самое крупное — «Либертивилл», сорок семей. Самое маленькое — «Форт Росс»… — он усмехнулся, и усмешка была невесёлой. — Да, они назвали его так же, как нашу крепость. Видимо, в насмешку.
— Сколько всего людей?
— Если считать женщин и детей — около тысячи. Мужчин с оружием — триста, может, четыреста.
Я сел на стул, чувствуя, как уходит из ног сила. Тысяча человек на восточном склоне. Тысяча американцев, которые пришли на землю, которую мы считали своей. Которые строили города, пахали поля, рожали детей. И которые, рано или поздно, захотят выйти к морю. Хотя, если уж быть честным, то контролировались нами не самые многочисленные перевалы через горный хребет, да и то там стояли посты, всё чаще мелкие, без серьёзных укреплений. Пару перестрелок, может, и выдержат, но если вовремя помощь не подоспеет, то капец им настанет капитальный. А если американцы грамотные? Окружат, не позволят вызвать подмогу? Тогда нам конец, и совершенно точно. Не сразу мы узнаем о том, что склоны не наши, а они могут к тому мгновению людей сосредоточить на месте. А наш план во многом и рассчитан ведь на то, что горы — один из ключевых объектов и узлов обороны.
— Когда они там появились? — спросил я, хотя понимал, что вопрос глупый. Они приходили постепенно, по одному, по два семейства, и мы, занятые своими делами, своей войной с англичанами, своими пожарами и восстановлением, просто не заметили этого.
— Первые — два года назад. Я тогда нашёл их следы, помните? Сказал, что это охотники. Они и были охотниками. Но потом пришли другие. С семьями, с телегами, с быками.
— Почему ты молчал?
Финн поднял на меня глаза, и я увидел в них то, что не видел никогда, — вину.
— Я не знал, что они останутся. Думал, как всегда: придут, набьют шкур, уйдут. А они строили. Я видел дома, но не придал значения. Потом их стало больше. Я пошёл дальше, и за каждым поворотом были новые. — Он замолчал, потом добавил тихо: — Я должен был сказать раньше. Это моя ошибка.
Я покачал головой. Виноват был не он. Виноваты были мы все, успокоившиеся, поверившие, что война кончена, что враги отступили, что можно жить мирной жизнью. Виноват был я, правитель, который перестал смотреть на восток, решив, что на двадцать лет раньше никто рваться на войну не поспешит. А оно вон как получилось.
Подошёл к карте, висевшей на стене. На ней не было поселений Финна. Там были только наши прииски, наша железная дорога, наши блокпосты. За ними — пустота. Пустота, которую мы заполнили своим благополучием, не заметив, как она заполняется другими.
— Токеах знает? — спросил я.
— Знает. Его люди видели их ещё год назад. Он сказал, что это не его земля, он не воюет с белыми из-за гор.
— А что он сказал тебе?
Финн помолчал.
— Он сказал, что они пришли надолго. И что рано или поздно они пойдут к морю. Потому что море — это торговля, а торговля — это жизнь.
Я вернулся к карте Финна, вглядываясь в каждую пометку. Семь поселений. Тысяча человек. Триста-четыреста вооружённых мужчин. За спиной у них — вся Америка, с её доктриной Монро, с её неуёмной жаждой земли, с её людьми, которым всегда мало места.
— Они знают о нас? — спросил я.
— Знают. В «Либертивилле» я слышал, как мужики в кабаке говорили о русских, которые сидят на золоте и не пускают никого. Говорили, что скоро придут и заберут своё.
— Кто им сказал, что это их?
— Никто. Они сами так решили. — Финн усмехнулся, но усмешка была горькой. — Они считают, что вся Калифорния должна быть американской. Что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.