Рогов кивнул. Он понимал, что я предлагаю: оставить город без защиты, вывести все силы в поле, рискнуть всем в одной битве. Если проиграем — город падёт. Если выиграем — выиграем время. Может быть, достаточно, чтобы дождаться подкрепления. Может быть, достаточно, чтобы заставить их отступить.
— Когда выступаем? — спросил он.
— Сейчас. Пока они не вышли из предгорий, пока не развернули колонну. Ударим первыми, на их марше.
Я спустился со стены. Весь город уже знал. Люди выходили из домов, смотрели на меня, и в их глазах я видел не страх — решимость. Женщины крестили мужей, старики передавали ружья, которые хранили со времён первой войны с англичанами, дети сжимали кулаки, глядя вслед уходящим на восток.
У восточных ворот уже строился отряд. Четыреста солдат в серых мундирах, с ружьями на плече, с ранцами за спиной. Их вёл Рогов — прямой, подтянутый, с обнажённой саблей в руке. За ними — казаки. Две сотни всадников, с пиками и шашками, с лёгкими пушками, притороченными к сёдлам. Их вёл старый есаул, помнивший ещё битвы с Наполеоном. Потом — индейцы Токеаха. Сто воинов в боевой раскраске, с луками и ружьями, с томагавками за поясом. Они шли бесшумно, и в их глазах горел огонь, который я видел только в бою.
Я вскочил на коня, подъехал к строю. Тысяча человек. Тысяча, которые должны были остановить тысячу. Или больше.
— Братья! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в утренней тишине. — Американцы идут на наш город. Они хотят отнять землю, которую мы полили кровью, разрушить дома, которые мы построили, убить наших детей. Я не буду говорить, что мы должны их остановить. Вы сами знаете. Я скажу только одно: сегодня мы будем драться не за стенами, а в поле. Как наши деды дрались. Лицом к лицу. И пусть каждый запомнит: эта земля наша. И мы её не отдадим.
Строй взорвался криками. Солдаты били прикладами о землю, казаки поднимали пики, индейцы завыли, и этот рёв, поднявшийся над городом, казалось, разбудил даже мёртвых.
— Вперёд! — крикнул я, и колонна двинулась.
Мы шли весь день. Солнце поднялось над холмами, заливая долину жёлтым светом, потом перевалило за гребень, и тени стали длинными, а воздух — тяжёлым, душным. Разведчики Токеаха уходили вперёд и возвращались с вестями: американцы в трёх часах хода, идут медленно, не ждут сопротивления. У них есть пушки, шесть полевых, и обоз, и много лошадей. Они уверены, что мы будем сидеть за стенами.
К вечеру мы вышли к третьему мосту. Долина, которую я выбрал, лежала перед нами: широкая, ровная, с двух сторон ограниченная пологими холмами. Спереди — река, неглубокая, но с топкими берегами, через которую только один брод, у самого моста. Сзади — лес, где можно укрыть резервы. Место было хорошее. Я приказал строить укрепления.
Солдаты работали лопатами, как в мирное время на учениях. Траншеи, которые мы копали ещё весной, углубили и расширили, соединив их ходами сообщения. Перед позициями вырыли волчьи ямы — глубокие, с заострёнными кольями на дне, прикрытые ветками и травой. На холмах установили пушки — четыре лёгких орудия, которые могли стрелять картечью на триста шагов. Казаки ушли в лес, ждали сигнала. Индейцы Токеаха рассыпались по склонам, замаскировавшись в кустах и траве.
К ночи всё было готово. Я сидел на холме, глядя на запад, где в темноте уже брезжили огни вражеского лагеря. Рядом стоял Рогов, молчал, только изредка прикладывался к фляге с водой.
— Думаешь, клюнут? — спросил он.
— Должны. Они уверены, что мы отсиживаемся в городе. Не ждут нас здесь.
— А если обойдут?
— Не обойдут. Справа болота, слева — скалы. Только через мост. А мост мы заминировали.
Он кивнул, и мы замолчали. Внизу, в долине, спали солдаты. Кто-то уже храпел, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где зажглись первые звёзды. Я знал, что многие из них не увидят завтрашнего заката. Но другого выхода не было.
Ночь тянулась долго. Я не спал, смотрел на вражеские костры, считал их, прикидывал силы. Тысяча, может, тысяча двести. Если они пойдут в лоб, если мы ударим вовремя, если казаки зайдут с фланга, если индейцы ударят в тыл… Слишком много «если».
На рассвете я поднял людей. Они вставали молча, проверяли ружья, заряжали, загоняя пули шомполами. Над долиной висел туман, густой, как молоко, и в этой белой пелене каждый звук казался приглушённым, далёким. Где-то за рекой заржали лошади, застучали колёса. Американцы поднимали лагерь.
Я ждал. Туман медленно таял, открывая долину, реку, мост. И — их. Первые всадники показались из предгорий, когда солнце только поднялось над гребнем. Они ехали медленно, разведка, человек двадцать, с карабинами на плечах. За ними — колонна. Пехота, четыре ряда, сомкнутым строем, с развёрнутыми знамёнами. Пушки, шесть штук, на конной тяге. Обоз, растянувшийся на полверсты.