Я считал. Тысяча, тысяча двести, тысяча пятьсот. Больше, чем мы думали. Намного больше. Рогов, стоявший рядом, выругался сквозь зубы.
— Полторы тысячи. Может, две.
— Вижу, — ответил я.
— Успеем?
— Должны.
Колонна вышла на равнину. Они шли к мосту, не таясь, не высылая патрулей. Уверенные, что здесь никого нет. Я ждал, пока головные отряды выйдут на середину долины. Ещё сто шагов. Пятьдесят. Двадцать.
— Огонь! — крикнул я.
Пушки ударили одновременно. Картечь, смешанная с дробью, выкосила первые ряды, смешала строй, разметала людей, как кегли. В ту же секунду из леса вылетели казаки. Две сотни всадников, с пиками наперевес, с шашками наголо, ударили во фланг колонны, рубя, коля, сметая всё на своём пути.
Американцы не ждали. Они заметались, пытаясь построиться, но казаки уже прошили их строй насквозь, разорвали надвое, смешали в кучу. Офицеры кричали, солдаты палили в воздух, и в этом хаосе, в этом аду из криков и выстрелов, я услышал, как запели трубы. Сигнал к атаке.
— Вперёд! — заорал я, и солдаты, засевшие в траншеях, поднялись в рост.
Четыреста человек, ровным строем, с ружьями наперевес, двинулись к реке. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость.
Мы перешли реку по мосту, под картечью, под пулями, и когда вышли на другой берег, американцы уже успели опомниться. Их офицеры, обнажив сабли, пытались построить людей, развернуть пушки, но казаки, отойдя после первой атаки, снова заходили с фланга, и каждое их появление сеяло панику, ломало строй.
Я развернул роты в линию. Первая шеренга встала на колено, вторая — за ними, ружья на плечо.
— Пли! — скомандовал Рогов, и залп ударил по толпе, которая ещё не успела построиться.
Пули косили американцев, валили их рядами, и каждый новый залп отбрасывал их назад, к реке, к обозу, к лесу. Они пытались стрелять в ответ, но их выстрелы были редкими, беспорядочными, и наши солдаты, привыкшие к строевой стрельбе, перезаряжали ружья, снова стреляли, и этот ритм, мерный, железный, казался им похоронным маршем.
В какой-то момент их командир, высокий человек в сюртуке, которого я видел у перевала, сумел построить роту и повёл её в штыковую. Человек триста, с ружьями наперевес, с криками «ура», бросились на наш строй. Я скомандовал последний залп, и первая шеренга, выстрелив, отступила за вторую, уступая место третьей.
— К бою! — крикнул я, и солдаты, бросив ружья, выхватили штыки.
Мы встретили их в сорока шагах от реки. Строй на строй, штык на штык, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Рогов, и его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы. Казаки, подоспевшие вовремя, ударили с фланга, и строй американцев дрогнул, рассыпался, побежал.
Мы не преследовали. Я дал сигнал к отходу, и солдаты, перестроившись, отошли к мосту, оставляя за собой поле, усеянное телами. Американцы откатились к лесу, к своим пушкам, и теперь, наконец, развернув их, открыли огонь. Ядра вздымали фонтаны земли, разрывая траншеи, калеча людей, но мы уже укрылись за насыпями, и ответный огонь наших пушек, бивших картечью, не давал им приблизиться.
Бой длился до полудня. Американцы пытались наступать, но каждый раз натыкались на плотный ружейный огонь, откатывались, оставляя убитых. Казаки, укрывшиеся в лесу, вылетали снова и снова, сея панику, уничтожая обозы, не давая развернуть пушки. Индейцы Токеаха, засевшие на склонах, били без промаха, выбирая офицеров, унтеров, наводчиков. Их стрелы и пули находили цели, и каждый раз, когда американцы пытались организовать атаку, они теряли командиров.
К середине дня их строй окончательно рассыпался. Они отступили к предгорьям, оставив на поле больше трёхсот убитых, шесть пушек, обоз с порохом и провиантом. Мы потеряли сорок семь человек. Сорок семь могил, которые я велел копать на склоне холма, чтобы они видели город, который защищали.
Я стоял на поле боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофеи, как перевязывают своих. Рогов, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что его мундир пробит в двух местах, но он держался.
— Победа, — сказал он, и голос его был хриплым.
— Победа, — ответил я.