Мы стояли и смотрели, как солнце клонится к закату, окрашивая поле в багровые тона. Внизу, у реки, уже зажглись костры. Солдаты пели песни, пили вино, найденное в американском обозе, обнимались, плакали от радости. Казаки, вернувшиеся из погони, рассказывали, как гнали американцев до самых предгорий, как рубили, как топили в реке. Индейцы, сидевшие в кругу, били в бубны, пели песни предков, благодарили духов за победу.
Я спустился с холма, прошёл к реке, где стояли захваченные пушки. Шесть орудий, ещё не остывших после стрельбы, с замками, на которых были выбиты даты и названия литейных заводов в Пенсильвании. Наши артиллеристы уже осматривали их, прикидывали, как использовать против бывших хозяев.
Рогов нашёл меня у пушек.
— Хороший бой, — сказал он. — Они не ожидали. Думали, мы будем сидеть за стенами.
— Не будут больше так думать, — ответил я.
— Что теперь? Вернёмся в город?
Я посмотрел на восток. Там, за предгорьями, в темноте, затаился враг. Мы разбили авангард, но это была только первая волна. Остальные четыре отряда — ещё четыре тысячи человек — шли следом. Они знали, что мы здесь. Они будут готовы.
— Нет, — сказал я. — Останемся здесь. Укрепим позиции. Будем ждать.
— А если они придут с другой стороны?
— Не придут. Здесь единственная дорога к городу. Если они хотят взять нас, они должны пройти через эту долину.
Рогов кивнул и ушёл проверять караулы. Я остался стоять у реки, глядя на восток, и думал о том, что мы выиграли битву, но война только начинается.
В полночь ко мне прибежал запыхавшийся казак.
— Павел Олегович! Разведчики вернулись. Токеах просит вас к костру.
Я поднялся на холм. Индеец сидел у огня, и лицо его, освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах я увидел то, что не видел никогда — страх. Рядом с ним, на земле, лежали двое его воинов, израненные, измождённые, с лицами, почерневшими от усталости.
— Говори, — сказал я.
Токеах поднял голову. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня.
— Они идут, — сказал он. — Все. Четыре отряда. Пять тысяч человек. С пушками, с обозами, с подкреплением. Они будут здесь через два дня.
Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Пять тысяч. Пять тысяч солдат, ополченцев, наёмников, которые шли уничтожить наш город, стереть нас с лица земли. Мы разбили тысячу. Но что мы могли сделать с пятью?
Рогов, стоявший рядом, побледнел. Солдаты, слышавшие разговор, замолчали. Кто-то выронил кружку, кто-то перекрестился. Над лагерем повисла тишина — та самая, которая бывает перед бурей, когда ветер затихает и даже листья перестают шевелиться.
Я стоял у костра и смотрел на восток, где в темноте уже брезжил рассвет. Пять тысяч. У нас было семьсот человек, которые могли держать оружие. Четыреста солдат, двести казаков, сто индейцев. И поле, которое мы успели укрепить за день. Но этого было мало. Слишком мало.
— Что будем делать? — спросил Рогов, и в голосе его не было страха — только вопрос.
Я не ответил. Я смотрел на восток, где за гребнем гор собиралась туча, и думал о том, что война, которую мы начали сегодня, только начинается. И что завтра, или через два дня, или через неделю нам придётся драться снова. И, может быть, умереть.
Внизу, в лагере, горели костры. Солдаты, только что праздновавшие победу, теперь сидели молча, глядя на огонь. Кто-то молился, кто-то чистил ружьё, кто-то просто ждал. Казаки, привязав коней, ушли в лес, готовясь к новой вылазке. Индейцы Токеаха, собравшись в круг, били в бубны, вызывая духов войны.
Я спустился с холма и пошёл к мосту. Вода в реке была чёрной, и в ней, как в зеркале, отражались звёзды. Завтра здесь, на этом берегу, будет кровь. Много крови. Наша и их. Но другого выхода не было.
Рогов догнал меня у воды.
— Павел Олегович, — сказал он, и голос его дрогнул, — может, вернёмся в город? Стены, пушки, запасы. Там у нас больше шансов.
— Нет, — ответил я. — Если мы отступим, они пойдут за нами. Сотрут деревни по дороге, сожгут хутора, убьют всех, кто не успел укрыться. А в городе они нас задавят числом. Здесь, в поле, у нас есть манёвр. Есть казаки, есть индейцы. Есть шанс.
— Шанс против пяти тысяч?
— Шанс всегда есть.
Он помолчал, потом кивнул, — Что прикажете?
— Укреплять позиции. Копать, рыть, ставить рогатки. Каждую пушку проверить, каждый заряд пересчитать. И пусть люди спят. Завтра, может, последняя ночь.
Он ушёл, а я остался стоять у воды, глядя на звёзды, и думал о том, что сказал. Последняя ночь. Для кого-то из нас — точно. Для всех — может быть. Но мы дрались и не в таких передрягах. Мы выживали, когда умирать было легче, чем жить. Выстоим и теперь. Или умрём, но умрём так, чтобы они запомнили.